Мир сжался до подвала. Каждый звук — шаги Сахара, которые отдаляются и собственное дрожащее дыхание — становилось пыткой. Я хотела кричать, бежать, исчезнуть… Раствориться в воздухе... но не могла. Всё, что оставалось — ощущение полной беспомощности, неминуемой трагедии, что вот-вот развернётся прямо перед моими глазами.
Я не смогла. Я не смогла тогда. Он — человек, но человек, как оказалось, не Сахарного, а Белого. Моего папы. Мой отец был жив. Он построил новую семью, у него были дети от другой женщины. А про меня? Про меня он забыл на десять лет. И даже не пытался связаться.
Этот день стал для меня роковым. Я не убивала Вову — за меня это сделал Сэйдзиро. Я не смотрела, я лишь слышала звуки. Эти страшные звуки я не перепутаю больше ни с чем. За всю свою жизнь я наслушалась их вдоволь.
...
Лестница вверх. Ноги были ватные, каждый шаг отдавался болью в голове.
Наверху — полумрак. Холод внутри нас растворялся, проникал в вены и тек вместо крови и лимфы.
Я поднималась медленно, держась за стену. Пальцы скользили по холодной поверхности, оставляя на ней тепло, которое тут же исчезало. Казалось, дом впитывает всё — страх, вину, слабость — и не возвращает ничего взамен. Каждый звук был слишком громким: шаги, дыхание, собственное сердцебиение.
Сахарный тяжело сидел в кресле.
Тень человека-садиста.
Он не сразу посмотрел на нас. Сейчас он пафосно курил длинную сигару. Кубинскую. Сделал один небольшой вдох и долгий выдох. Повернулся в нашу сторону лишь тогда, когда закончил.
— Красная помада на тебе красива, — прошептал он и продолжил: — Не бойся. Ты будешь жить. И ты теперь наша.
Он — отражение всей внутренней гнили этого мира. Человечества. Не могу думать.
Крыльцо.
Я бродила босиком, шептала себе под нос несвязные речи.
Трава в крови и грязь под ногтями. Педикюра у меня не было уже давно. Все семнадцать лет я жаловалась на вросшие ногти, от которых никак не могла избавиться. Мне нужно было к подологу.
Дождь бил по листьям, ветер рвал деревья.
Что-то блеснуло в траве. Я наклонилась.
Кулон. Золотой.
Буква «С». Как клеймо. Как метка.
Он подошёл сзади. Бесшумно. В этом мире изменилось многое, но не это. Он всегда был таким — тихим.
Сэйдзиро — Чистильщик. Его подпольная кличка. В своих кругах он Сэйдзиро, молчаливый японец, а для всех остальных — просто Чистильщик.
— Что это?
— Подарок. От него… от Льва. Лет пятнадцать назад.
Мне стало гадко. Не грустно — тошно.
Сахар… ты всё ещё где-то гниёшь… или уже во мне?
— Почему подарил?
Я молчала.
Потому что тогда ещё не знала,
что подарки от чудовищ не носят.
«На мелкую рыбу найдётся рыба крупнее»
Я рыдала на плече Чистильщика, дрожа всем телом, будто каждая клетка пыталась сбежать из кожи. Отсюда.
Слёзы текли горячими ручьями, смешиваясь с пеплом от его сигареты. Он выдыхал дым прямо мне в ухо — вязкий, горький, словно вдувал туда мой приговор. Шептал что-то. Что так лучше, так проще, теперь будет лучше.
Слова были липкие, тяжёлые: «Успокойся», «Это было необходимо», «Ты — живая».
Слова, от которых хотелось выдрать себе барабанные перепонки. Забыть.
При мне убили. Разорвали чужую жизнь. Его мечты, цели, желания — всё в одну секунду было рассечено лезвием. Я видела, как у него текла кровь изо рта, как глаза стекленели, как судорога дёргала его пальцы.
И после всего этого — тишина. Такая тишина, что в ней было слышно, как трескается твоя психика.
Сахар достал кулон — он блестел, золото. Медленно подошел и аккуратным движением пальцев застегнул его на моей шее, словно приговаривал к чему-то древнему и необратимому. И тогда он сказал:
— Чем ты теперь отличаешься от меня?
Я тогда только захлебнулась соплями. Не было слов. Только вкус металла во рту. Только дрожь в руках, как после передоза. Руся... Всплыл в мыслях он.
Сэйдзиро молча слушал, вспоминая события тех дней. Его глаза — пустые: спустя столько лет в них не осталось уже ничего. Он не перебивал. Он вообще почти не говорил. Но рядом с ним было стойкое ощущение, будто в комнате пахнет формалином — холодно, стерильно, без надежды.
Я теребила кулон, словно он мог сказать за меня то, на что у меня не хватало слов. Он приблизился, обнял меня за талию. Так просто, так привычно, будто это было единственное верное движение в мире, где всё давно решено за нас. Он положил голову мне на плечо. И только в этот момент я начала по-настоящему осознавать, насколько сильно я люблю его и насколько спокойно мне рядом с ним, даже несмотря на мысль о том, что наша кончина — вопрос нескольких дней. Девяносто шесть часов.