Плоть — материал.
Она тянется, рвётся, хрустит, поддаётся нажиму.
Иногда она мягкая, словно воск. Иногда — упрямая.
На ней удобно писать — ногтями, ножами, всем, что оставляет след.
Там, где другие видят тело, я вижу полотно. И я — не художник Любитель.
Тепло... Как быстро оно уходит?
Пальцы скользят по коже, ещё живой, ещё тёплой, но уже не сопротивляющейся.
Ты будто держишь в ладонях закат — и он стекает по запястью алыми дорожками.
Люди думают, что смерть приходит как холод. Нет. Сначала приходит жара.
Жаркая паника, испарина, дрожь. И только потом — пустота, как затухающая лампа.
И ты чувствуешь это: последний раз, когда их сердце говорит «нет».
Иногда смерть — не конец, а завершение этапа.
Я не убиваю. Я провожаю их в лучший мир. Делаю это место чище.
Каждая смерть — как последняя глава. Я читаю их души, как изуродованные страницы.
Некоторые кричат. Некоторые молчат. У каждого — свой эпилог. И здесь будет тоже свой.
А иногда… они смотрят. И в их глазах — признание, познание, осмысление.
Как будто наконец-то встретили правду. Истину.
...
Маргарита. Красавица. Белые волосы, тонкие запястья, голубые глаза — огромные и сегодня запуганные, будто готовые вывалиться из орбит. Я был рад. Она дрожала, когда я вошёл. Тесно, сыро, некуда деться.
Я говорил ей что-то — неважно что. Она не отвечала. Глаза говорили за неё. Ах да, дурак, у неё же во рту кляп — нужно вытащить. Я приблизился, а она жалко отползала назад, забивалась в угол.
— Ты же мёртв… Адам… — прошептала она. — Почему я? Ответь мне, Адам…
Я только усмехнулся.
Вечный вопрос.
«Почему я?» — она хрипит сквозь кровь и сопли, словно эта фраза что-то да и решает.
Звучит, как рваная струна на расстроенной гитаре.
Почти каждая так спрашивает. Без "почти", все.
Как будто есть справедливость. Как будто логика важна, когда её рот заткнут волосами и страхом.
— Может, кто-то заплатил. Может, я просто проснулся не в том настроении, — я смеялся. Мне было поистине весело наблюдать за этим. Я будто в собственном цирке. — А может, — я схватил её за лицо и улыбнулся, — ты просто напомнила мне… кое-кого. И в любом случае — ты уже мертва, Маргарита. Просто не поняла этого.
Её зрачки бегают по мне, как тараканы по кафелю. Мозг не принимает, но тело уже сдалось. Плоть ждёт своей очереди.
Я достаю нож. Не спеша. Почти любовно. Давай займёмся с тобой моей любовью. Словно открываю письмо от старого друга. Вырезаю квадрат. Предплечье. Прямая линия. Ещё одна. Как эскиз. Слёзы мешаются с кровью. Она дрожит.
— Пиши, — шепчу я, кивая на стену.
— Что?..
— Напиши, они прочтут это потом.
Она пишет. Криво. Пальцем, мокрым от собственной утерянной жизни.
ОН НЕ ПРОЩАЕТ.
Каждая буква — последние её вдохи и выдохи. А я смотрю. Как куратор на персональной выставке.
Скоро её найдут. Только не её — то, что от неё останется.
А рядом — число. Не порядковый номер. А откровение. Часть меня.
181.
...
Где-то на другом конце Харькова, в углу комнаты, сидела Мировская. Кружка с кофе давно остыла, покрывшись тонкой плёнкой. Она снова и снова смотрела на фотографию.
Девушка. Двадцать семь лет. Волосы обстрижены — небрежно, видно, что в спешке, и часть их зажата во рту. Тело зафиксировано: одни части подвешены на тонких нитках, другие — на грубом тряпье. Всё это выглядело не как убийство, а как демонстрация: "Смотри!"
А до этого — палец в конверте, доставленный прямо в участок. Этот ублюдок не просто убивает — он играет. Он играет с нами. Он играет со мной.
На теле Маргариты Степановны — №181, а в отчётах — жертва №13.
Где остальные? Были ли они вообще? Или это снова часть игры — сбить со счёта, запутать, навязать ложную, ломкую логику?
Подозреваемых — ноль.
Адам мёртв. И без него всё ощущается иначе: тяжелее, глуше, пусто.
Мировская засыпает сидя, с недокуренной сигаретой в пальцах. Пепел осыпается на пол. Следом падает фотография Лизочки.
А в голове — мысли. Мысли. И снова мысли, из которых невозможно выбраться.
...
Я вижу его. Я чётко вижу его отражение в зеркале.
— Адам… — шёпот, полный ужаса и неверия. — Ты сгорел.
Но нет. Всё повторяется. Снова убийства, снова жестокость, разрушающая логику. Тот, кто это делает, играет — и смеётся из тьмы, подбрасывая улики, словно письма с приговором.
Она входит в спальню. Свет не включается. Лампочка болтается на проводе, как петля для шеи, тускло мигает и вскоре гаснет. Глаза расширяются, она хватается за нос и смотрит на стену. Жирным почерком выведено…