Она вслушалась. Запись. Просто запись. На этой записи — лишь его шаги, а потом…
Голос. Слишком настоящий. Слишком страшный из-за воспоминаний о том злосчастном дне.
Этот голос она бы узнала даже в том случае, если бы лежала в морге под табличкой «неизвестная», без порядкового номера.
Адам.
Проклятый, одержимый, лживый. Холодный — как и всегда. Единственный, кому она позволила подойти слишком близко, слишком быстро.
Он был не просто преступником. Это была борьба Кати с собственной слабостью. Он и был её слабостью.
Она знала с самого начала, что он убивал.
И всё равно… она уважала его, любила. Не как человека — как нечто особенное.
Прошёл год — и он исчез. Последнее упоминание о нём осталось в архивах.
Ноль звонков. Пусто.
А потом — сообщение: сгорел, остатков нет. Погиб в кабинете. Сам.
Смех.
Он не горит. Он не мог. Слишком хитрый. Слишком умный.
Катерина не плакала. Не умела. В ней давно что-то сломалось, а может, просто сгнило — и она этого не заметила. Но теперь — слеза. И ещё одна. Солёные, горячие, беспомощные.
Она сидела, уставившись в пустоту, пока голос снова и снова разрывал тишину:
— Тебе не снился я, Катерина? Всё же не так страшно, как ты боялась.
Она дрожала. От злости? От страха? От вины? Всё сразу. Как будто её душу швырнули в блендер и не выключили.
Она не ненавидела его. Нет, это было бы легче. Она жаждала его. Больного, жестокого, живого. Хотелось увидеть, даже если это будет в прицеле. Хотелось — хотя бы издалека, сквозь дождь и сигаретный дым, среди теней.
— Адам… — голос её был хриплым, сорванным. — Ты же жив. Я знаю. Чёрт бы тебя побрал, я всё равно знаю. Я найду тебя.
И в этом признании была вся она — женщина, потерявшая не мужчину, а смысл.
Живущая на дне собственных догадок, иллюзий и мечтаний.
И сердце, чёрствое от дел, всё ещё било в ритме его лжи.
Мировская выключила диктофон, швырнув его в другой конец комнаты.
Пальцы дрожали, и на ладони была кровь — она до боли вгрызлась ногтями в кожу.
Всё внутри скручивалось.
В этом вся суть женщины — тепло и уязвимость, нежность и любовь, секс и похоть, понимание и любовь к тому, кто этого не заслуживает.
Каким бы непроницаемым следователем Катерина ни была — в первую очередь она тело, готовое к боли. К его боли.
Она заснула, искусав губы до крови. Вкус был металлический, вязкий, с привкусом гнили.
В десять утра её разбудила птица. Стучала в окно, будто хотела выцарапать стекло когтями.
Она встала, хватаясь за голову. Заварила кофе, вывалила на сковороду яйца, смотрела, как они шипят, как белок медленно стекает, а желтку будто всё-равно.
Всё это напоминало ей его. Его холод. Его руки. Его лицо. Его. Сейчас она видела его везде.
Жертва №197... Всё внутри содрогнулось.
Что делать? А нужно ли вообще?
„Созидательно не уподобляйся. Уподобление – убийство личности. Люби возвышенное, красивое и героическое даже в своих врагах. Не завидуй, так как у мира нет ничего, что не имела бы твоя душа. Злость – слабость. Надменность – не сила, а слабость. Не смотри на людей свысока – это не добавляет авторитета. Слабый стремится угодить толпе, удостоиться внимания улицы. Будь рыцарем, в первую очередь, по отношению к своей личности.“
Гарегин Нжде (1886–1955)
Глава 14. Вахтанов.
Следователь Мировская собиралась на работу медленно, каждый шаг давался с усилием. Квартира была чужой, незнакомой. Здесь кто-то был, или она снова теряла голову?
Она остановилась у окна и прислушалась к звукам улицы. Сердце колотилось быстрее, мысли были спутаны. Любовь снова вмешалась, и ей было тяжело справляться с этим. Она взяла сумку, застегнула пальто и подошла к двери. Всё вокруг казалось напряжённым. Сегодня нельзя позволять эмоциям управлять собой.
Зазвонил телефон.
— Алё? — сказала Катюша и услышала голос Петрова.
— У нас новый труп. Надеюсь, ты не завтракаешь.
Он назвал адрес.
197. Эта цифра пришла сама собой. Как будто сама Мировская стала счётчиком тел. Сейчас она особенно верила, что жертв намного больше. Ей казалось, что до двухсот он не дойдёт. Это что-то необратимое.
На месте было тихо.
Подвал встретил их давящей тишиной, резким запахом трупного газа и влажной, липкой атмосферой, которая прилипала к лицу и делала каждый вдох трудным.
Тело.
Она лежала в неестественной позе, тело было вывернуто и лишено движения.
На губах — красная помада, расплывшаяся и утратившая чёткие линии.
На лице — следы потёкшей туши, оставившие чёрные дорожки.