— Пойдём домой, Гера.
— Я не пойду с тобой, Адам. Я никогда никуда не пойду с тобой.
— Пойдёшь.
Она начала отходить назад. Ещё секунда — и она рванёт в лес. Тушь на лице потекла, и выглядит она относительно мерзко. Я не хотел слушать её истерики и слёзы, дурные фразы, сказанные на эмоциях. Ненавидел всей душой.
...
Камин.
Можно ли назвать любовью искалеченные чувства? Можно ли назвать секс — любовью? Можно ли зависимость назвать любовью?
Ведь всё это — составляющие любви: дофамин, серотонин, окситоцин и ещё множество гормонов выделяется при так называемой "влюблённости". Необъяснимое чувство давно стало банальной совокупностью внутренней секреции.
Темнота. Именно так можно описать эти больные отношения — вязкую, липкую тьму, в которой теряется голос, исчезают границы, и всё хорошее превращается в пепел. Разве любовь не должна приносить радость? Лёгкость, доверие, тепло? А тут — вечная тревога, ревность, удушье, изломанные чувства, где каждый поцелуй будто отравлен сомнением, а каждое объятие — попытка удержать, не отпустить, не потерять, даже ценой собственной боли. Это не любовь, это медленное затухание света, где вместо сердца — рана, пульсирующая от страха и надежды одновременно.
— Я… я больше не знаю, кто ты.
Её голос срывается. Он тише воды, но хлеще пощечины.
Он опускает взгляд. Словно снова стал тем мальчиком, что стоит с машинкой в руке, не способным изменить прошлое.
Она отворачивается, будто его взгляд обжигает.
— Ты знал, что он меня убьёт.
— Я думал, что ты справишься.
— Ты хотел, чтобы я сама себя спасла?
— Хотел, чтобы ты захотела жить.
Тишина между ними.
— Мне нужно уйти, — говорит она.
— Ты не уйдёшь.
— Почему?
— Потому что ты уже часть этой истории, Гертруда. Как и я.
Она закрывает глаза. Её трясёт.
— Если я останусь — я стану такой, как ты.
— Нет.
Он подходит ближе.
— Хуже.
Их дыхание — одно на двоих. Как у тех, кто сбился с дороги в безумии, но нашёл в ком-то слабый отблеск понимания.
— Значит, убей меня. Прямо сейчас, Адам.
— Я не могу.
И впервые она ему верит.
Глава 16. Утро.
— Граневский… — хрипло выдыхал воздух Вадим, будто сама его фамилия жгла ему глотку.
Сука.
Рука пульсировала тупой, вязкой болью. Я с усилием поднялся, пошатываясь, как пьяный. Сквозь редкие стволы деревьев увидел: стоят. Что-то выясняют. Она орёт, толкает его, бьёт по рукам, а он хватает её, тянет к себе, будто не слышит. Ублюдок. Чтоб вы сдохли!
Вижу, как менты сорвались с места, побежали: ветки трещат под ногами, рации шипят. Они бегут по следам преступления. Я видел, как он добивал бедную Ванду. Лизочка… моя любимая девочка, что же он с тобой сделал, что ты уже под землёй?
...
Комната была полутёмной — лишь тёплое освещение от лампы над барной стойкой, где стояли две початые бутылки коньяка и пара грязных стаканов. Окно было приоткрыто, и в щель лез прохладный воздух, пахнущий сыростью и дымом. Дым от сигареты Зазы клубился, прилипая к потолку.
Сэйдзиро сидел на краю дивана, чуть покачиваясь, с опущенными плечами. Его рубашка была расстёгнута, а на запястьях — свежие порезы, едва затянутые.
— Вечность — это лишь в сказках, — проговорил он глухо, поднимая взгляд на друга. — В нашем мире всё время что-то происходит... Всё меняется. Как ты думаешь, Заза, что ждёт нас дальше?
Заза усмехнулся. Устало. Почти с отвращением. Он поставил стакан на стол с глухим стуком и чуть не опрокинул его.
— Я перестал думать о будущем, — сказал он хрипло. — Ты всегда ищешь смысл, копаешься в себе. Хочешь услышать что-то философское, глубокое? Увы. Не сегодня.
Сэйдзи снова потянулся к сигарете, пепел с неё уже давно падал прямо на пол.
— Любая вечность — не вечна. Она либо рушится, либо превращается в ад. Даже хаос — это форма порядка. Просто ты не видишь закономерность.
Ты так пьёшь, забыть её хочешь?
— Забыть... — Сэйдзиро усмехнулся, допивая остатки из стакана. — Забвение — вторая форма правды.
Молчание.
— Долго ли они протянут? — бросил Заза.
— Адам и Гертруда? — Сэйдзиро на секунду задумался, лицо потемнело. — Нет.
— А ты её любишь?
— Может быть, я не уверен в своих чувствах к кому-либо.
Сэйдзиро вдруг посмотрел на свои руки — дрожащие, изрезанные, с красноватым отливом.
— Перестань резать себя, — буркнул Заза, уже не с отвращением, а с тоской. — Ты же просто человек.
— Я знаю, — прошептал Сэйдзиро и снова налил себе полстакана. — А ты, кстати, помнишь кто такой "Смерть"?