Заза пожал плечами, натянуто улыбнулся:
— Ты ведь и так мне скажешь.
— Вадим. Вадим Данилович. Сидел двадцать лет. Вышел в тот же день, когда начали исчезать люди.
Лесной Вадим. Тройное убийство — мать, жена, дочь. Женоненавистник прям. Помнишь день когда он сел? Ты же старше, знаешь, должен помнить.
— Ты всё знаешь, Сэйдзиро. Про всех всё знаешь. Откуда?
— Пока вы, — он ткнул пальцем в фото на стене, где следователи позировали на фоне оперотдела, — не можете сложить два плюс два, я натравил его на Адама. Пусть тот хлебнёт своей романтики по полной.
— Ты, когда пьяный... Слишком разговорчивый.
— Вот почему я не пил лет пять... — Сэйдзиро засмеялся и тут же закашлялся.
— Сколько тебе лет?
— Сегодня странный день, мне исполняется тридцать.
Мужчина в кресле двинулся. Заза снова втянул дым, и с лязгом выпустил его в потолок, словно стрелял из лёгких острыми пулями.
— Мы живём по подделкам. И паспорта, и жизни — всё фальшивое. Привыкаешь, что тебе не почти сорок, а почти тридцать или наоборот. А может, и вовсе мёртв ты уже давно, — голос хрипел.
Заза подался вперёд, и воздух между ними стал плотным, его было слишком мало.
— А теперь спроси себя… — прошептал он, глядя прямо в глубину души, в самую глубину паники. — Кто держал в руках нож, пока Адам спал?
Мир начал стекать по стенам, краски поплыли, словно стены покрылись запекшейся кровью.
— Ге… Гертруда? — голос стал низким, сиплым. Внутри всё сжалось. Блевотный ком подкатил к горлу, будто кто-то резко напомнил, сколько мяса в человеке.
— Гертруда, — повторил Заза.
И в этот момент всё стало на места — её руки, испачканные, как кисти художника после оргии.
...
Как же так вышло, Гертруда?
Ты дожила всего до тридцати шести. Прошло каких-то семнадцать лет с той ночи — и вот ты лежишь, беззвучно разевая рот с перерезанной глоткой. Красиво, правда? Почти эстетично. Тебя словно кто-то поставил в позу — аккуратно, с уважением к симметрии ужаса.
Картина — безупречна.
Запах — отвратителен.
Гниющее мясо давно вступило в диалог с домом, пропитывая шторы, книги, стены — всем телом твоей бывшей жизни.
На столе — бокал с вином, будто ты просто вышла на минуту и скоро вернёшься.
Камин ещё горит. Огонь трепещет, как нерв под кожей.
А на столе — книга. Та, которую ты не дочитала. Ты всегда говорила: «Скоро буду, наверное».
Теперь ты свободна навсегда.
И никогда не прочтёшь ни строчки.
— Запомни, Гертруда, — прошипел он, склоняясь к её полураспоротому уху, туда, где виски уже слиплись от крови. Его голос звучал как будто из радиопомех, мокрый и вязкий, — Ты никогда не переживаешь меня.
С каждым словом он будто вышивал на её теле свою правду. Как хирург-маньяк — не убивает, а создаёт. Гертруда лежала, с глазами, застывшими на полке с семейными фото. На одном из них — они вдвоём. Он ещё жив. Она ещё цела.
Теперь — он живее всех живых, а она — шепчет в пустоту горлом, которого больше нет.
— Это не мясо. Это ты, — он поднял её ладонь, как в танце, и покачал в воздухе. — Не хотел, чтобы всё так вышло. Прости, моё ты солнышко, но твоё тело, твоя душа принадлежит лишь мне.
Он прикрыл глаза.
И увидел, как она встаёт. С откинутой назад головой, с глоткой, хрипящей вместо слов, с глазами — как у живой.
Живее, чем когда-либо.
— Адам, — снова прозвучало в черепе, будто из-под воды. — Ты думаешь, я умерла?
Он дёрнулся.
Открыл глаза.
Она лежала. Всё так же.
Но будто ближе. Как будто сейчас скажет что-то важное.
— Гертруда… — прошептал он. — Не делай так. Не возвращайся.
Он знал, что сходит с ума. Но это было лучше, чем одиночество с трупом. С её вечной, пустой тишиной.
— Адам… — Хрип разорвал тишину, как крик скальпеля по стеклу. Не было ни музыки, ни ветра, ни даже треска от углей — только этот голос, тянущийся из рассеченного горла.
Он замер. Плечи дернулись, сигарета выпала из пальцев. Пепел рассыпался по его штанам.
Глаза Гертруды были открыты. Синие, мутные, но живые. Слишком живые для того, чтобы труп не дёрнулся.
А рука — та самая, холодная, как лёд под ногтями — дрогнула. Её пальцы скребанули по полу, будто хотели поймать воздух.
— Сука… — Адам медленно выпрямился, взял со стола окровавленный нож. — Опять жива. Живущая же ты тварь.
Он шагнул к ней, глаза бешеные, будто чёрт внутри требовал жертву повторно. Он занёс руку, готовясь вонзить лезвие в грудь — второй раз, на всякий случай.
Но она сказала.
Словно Бог дал ей отсрочку.