— Не нужно… Адам… — выдохнула она.
Синие, уродливо вспухшие губы, в которых застряли осколки боли и любви, дрожали.
Голос — как ржавчина по стеклу. Как ветер в гнилых лёгких. Как проклятье.
Он замер.
Пот на виске. Сердце бешено забилось, словно внутри него проснулась его собственная вина.
— Какого хрена?.. — прошептал он. — Ты... ты же умерла. Я… видел.
— Ты плохо смотришь, Адам, — она попыталась улыбнуться, и на губах хлюпнула кровь. — Ты всегда смотришь, но никогда — не видишь.
— Не стоит...
Голос — как кость, продранная гвоздём.
Её пальцы были сломаны под неестественными углами, торчали как ржавые гвозди из плоти. Один ноготь висел на коже, качаясь, как лепесток на обугленном ветру.
Она повернула голову влево — скрипом, будто её шея была заржавевшей дверью.
Из носа рванул ручей крови — густой, как переплавленное железо, и растёкся по полу, впитываясь в тряпки, в говно, в остатки нашего "дома".
Я упал на колени.
Боль в ногах — ничего по сравнению с тем, что было в груди.
Я не добью. Не смогу. Она лежала там, живая падаль, и смотрела прямо в меня, как в палача, забывшего, зачем взял нож.
Рука дрожала. Лезвие — уже не для неё. Я повернул его к себе, и начал резать.
Запястья. Плавно. Без спешки. Словно выцарапываю прощение.
Она молчала.
Видела. Слышала. Понимала.
Но ни слова не говорила.
Не-ет. Не быть здесь суициду. Она исчезла. Где ты? Гертруда! Вернись!
Не просьба. Не жалость. А приказ. Смертельный.
6:00 утра.
Рассвет вломился в комнату, как ни в чём не бывало.
Солнечные лучи, тонкие, почти невинные, пролились на залитый кровью пол, будто пытались вытереть всё тряпочкой из света.
Окно приоткрыто. Воздух свежий.
Птицы поют — идиотски весело.
Небо — чистое, как после дождя.
— Я... ненавижу тебя, Гертруда, — он поцеловал её в тёплый лоб, попутно набирая номер Сэйдзи.
Лоб тёплый.
Глава 17. Возврат возможен.
Мировская села на стул, будто сама себя к нему привязала. Дрожащими пальцами вставила флешку в порт. Щелчок. Затем включила на своей старой «мобилке» — так она любила называть свой небольшой телефон — камеру. Он хотел видеть её эмоции. Ничего, моя Катюшенька видела и не такие ужасы.
Файл начал загружаться. Медленно. Противно.
Будто по стеклу скребут ржавым ножом.
Каждая минута ожидания — как игла под ноготь.
Наконец открылось.
Видео.
Качество — ужасное, как будто снято на старую камеру телефона, весь экран — рябь и тьма.
Но видно достаточно.
На бетонном полу лежит девушка. Голая.
На её бледной коже, на животе, чёрным маркером:
«Ты знаешь.»
Она дёргается. Связана.
Из темноты появляется он. Я смотрю будто театральную постановку.
Опускается на колени, ухо склоняет к ее рту, а после проводит ножом по её телу. Так медленно, как будто рисует на её теле пейзажи.
Он не режет — пока. Он изучает изгибы. Выглядит по истинне страшно.
Нож плывёт по коже, как кисть по холсту.
Она скулит, плачет, дергается, но, к сожалению, уже поздно.
Затем — резкий рывок. Он вонзает нож быстро, без раздумий, с той холодной уверенностью, которая бывает только у тех, кто делает это не в первый раз. Кровь хлынула сразу, он не успел отдёрнуть руки и мгновенно оказался весь в ней. Девушка закричала — так пронзительно, что звук будто резанул по нервам, разорвал пространство вокруг. Он работал быстро, грубо, не останавливаясь ни на секунду, словно боялся дать себе время подумать. Крик захлебнулся, перешёл в хрип, а потом оборвался. И наступила тишина. Та самая, густая и давящая, в которой смерть входит почти незаметно — легко, окончательно.
Катя не отрывает глаз.
Сердце в груди бешено бьётся, но она смотрит.
Он поворачивается к камере.
Улыбается. Медленно, будто втирает грязь в лицо.
Голос — липкий, глухой, как гной:
— Катенька… Ты же всё знаешь.
Пойдёшь в полицию, милая моя девочка?
Он берёт листок с непонятными символами.
Запихивает его в разинутый рот мёртвой девушки, как будто кормит манифестом.
На экране появляется текст.
Белые буквы на чёрном фоне:
«Улица Вишнёвского, дом 13, подвал. Явись сюда. Сама. Это твоё второе задание.»
Время 04:09.
Моя комната была пустой. Я решила разорвать этот порочный круг. Убийца — Лесной Вадим Данилович, ранее судимый за убийство собственной матери, жены и дочери, которой было всего три года. Малышку он убил последней, заставив её увидеть все ужасы, происходившие в комнате. Свою мать он расчленил, подвешивая органы на нитках (см. главу 1).
Я набрала Петрова.