— Алё? — сонный, чужой, безучастный голос звучал в трубке.
— Доброй ночи. Я вышла на его след. У нас новая жертва. Ловить будем на живца.
— Ты совсем? — он фыркнул. — Сиди дома. Это не кино. Не лезь туда, куда не зовут. Слышишь?
— Андрей, прошу тебя... Я видела его. Мы смотрели друг на друга. Я знаю, это он. Адам жив...
Голос у меня дрожал, и я почти кричала, как в бреду. Он молчал.
— Утром поговорим, Кать.
Гудки.
Пусто.
Я уставилась в потолок.
Он прав. Всё бессмысленно. Даже мои слова.
В какой-то момент становится всё равно — найдут ли его.
Всё, чего ты хочешь — это, чтобы он захотел быть найденным.
Но это уже не про любовь. Это про боль, которую некому вернуть обратно.
На кухне пахло затхлой мукой и немытой посудой.
Я наложила себе серой, вязкой каши — пища, которой стыдно быть едой.
Старая посуда. Та самая. Бабушкина и квартира тоже её. Моей мертвой бабули.
Иногда мне кажется, что я тоже осталась в прошлом. Только тело ещё тут.
Я снова взяла в руки конверт. На фото он улыбается. Обнимает её. А на следующей — целует.
Я смотрела в это, как смотрят в петлю: уже поздно отводить взгляд.
Я помню, как он обнимал меня так же. Или, может, я выдумала это?
Чем дальше, тем больше воспоминания становятся сном.
А боль — нет.
Телефон зажёг экран. Сообщение. Имя отправителя: Смерть.
Слишком просто. Слишком точно.
— Привет. (Смерть)
— Привет. Чего тебе? (Мировская)
— Видео посмотрела? (Смерть)
— Посмотрела. (Мировская)
— Как тебе? (Смерть)
— Мерзко. (Мировская)
— Меня это радует. (Смерть)
— Когда были сделаны эти фото, где Адам и эта девушка? (Мировская)
— Ты путаешь, Катенька. Эти фото сделаны пару недель назад. (Смерть)
— Ясно. (Мировская)
— Ты приняла свой выбор, Катюша, обратившись в полицию. (Смерть)
— Что ты имеешь в виду? (Мировская)
Прочитано
Отчаяние…
Милый мой друг, здравствуй. Скучал? Надеюсь. Испытывал ли ты отчаяние? Конечно, испытывал. Помнишь те дни, когда ты уже ничего не мог изменить? Когда забивался в угол и ревел — или просто принимал это как должное? Может, ты вовсе начал убивать? Нет, не думаю, что ты такой.
Смесь кортизола, адреналина, норадреналина.
Что думаешь на этот счёт?
...
Чего тебе не хватает, Адам?
Ты же благодетель. Ты же спаситель. У тебя фирма — помощь жертвам насилия. Красиво звучит. Почти свято. Иронично, правда? А сам ты кто во всём этом? Где заканчивается вывеска и начинается правда?
Сахар… а ты?
Ты ведь сам помогал основывать фонд помощи детям-сиротам. Говорил правильные слова, жертвовал деньги, смотрел в камеры с нужным выражением лица. А потом возвращался туда, где эти слова ничего не значат. Скажи, ты хоть раз поверил в то, что делал?
Сэйд, а ты что?
Ты молчишь. Всегда молчишь. Смотришь со стороны, будто это не твоя жизнь, не твой выбор. Но ты здесь. Ты всё видишь. И ты единственный, кто меня слышит. Подумай об этом. Может, именно поэтому ты и слышишь, потому что единственный, кто умеет слыша.
...
Я не помню, как мы добрались до дома.
Знаю только одно: дверь открылась с противным, сухим щелчком.
Я прошла дальше — и замерла.
На стене висели портреты. Папа, мама… и я — совсем ещё малютка, с наивным взглядом и чуждой этому миру улыбкой. Рядом, прислонённый к стене, валялся портрет Руси. Боже, как же давно я о них всех не вспоминала.
Эти трое людей были для меня больше, чем просто семья. Они были моим началом, моим убежищем, моим прошлым, которое я так старательно хоронила в себе. Руся никогда не был мне родным братом — ни по крови, ни по документам. Но именно он оказался тем, кто однажды протянул мне руку… и тем же движением утянул на дно. Помог выжить — и погубил окончательно.
— Адам?.. — я не знала, что спросить. Я не знала, куда деться.
— Чего хочешь?
— Это… Что?
Он посмотрел на меня пустым взглядом. В этом доме никого не было — по крайней мере, так казалось. Стояла глухая тишина: не было слышно абсолютно ничего, даже муха не пролетала.
Я села на пол, и всё внутри оборвалось и рухнуло вниз. С тяжестью в груди я подняла портрет друга — уже мёртвого. Даже мысль об этом давалась с трудом. Он смотрел так же, как при жизни, с лёгкой улыбкой, будто вот-вот скажет: «Привет, Гера». Не верилось, что он мог умереть, просто взять и исчезнуть, покинуть меня.
Потом я посмотрела в зелёные глаза мамы. В них всегда читались любовь и забота. Она была слишком доброй, слишком понимающей, и тоже носила фамилию Белая. Папа… он тоже смотрел на меня с портрета. Но я до сих пор не знаю — жив ли ты, папуль? Почему ты меня оставил? Зачем? Что я тебе сделала? Я была всего лишь ребёнком...