Он посмотрел на неё долго. Тепло. Понимающе. Но что-то в нём уже было не здесь.
— Я пойду, Катя, — произнёс он тихо.
— Хорошо… — Она подбежала, накинулась с поцелуем в щёку, обвила руками за шею, заминая на секунду. — Люблю тебя.
Он не ответил сразу. Поднёс губы к её уху.
— И я тебя, — прошептал.
...
Он ушёл. И больше не вернулся.
В тот день, в 9:47, его кабинет вспыхнул, как коробка со спичками. Пожар. Внезапный. Жестокий. Свидетелей нет. Лиц — не осталось.
Он сгорел. Заживо.
Я умерла вместе с ним в тот день.
Возможно, не телом — но точно душой.
Я — следователь Екатерина Мировская.
И я поклялась, что найду этого ублюдка. Найду того, кто вырывает жизни, словно страницы из книги, оставляя только кровь, холод и пустоту.
Каждый день — новая жертва. Новый дом. Новая мать, кричащая на весь подъезд. Новый отец, бледный как смерть, утирающий слёзы кулаками.
Каждую чёртову ночь я засыпаю с фото тел перед глазами. А утром — снова под камеры. Снова отвечаю: "Нет, мы пока не готовы раскрыть детали расследования. Да, мы делаем всё возможное." Это стало как мантра. Фальшивая, выученная наизусть. И каждый раз я вижу в глазах журналистов одно и то же — неверие. Презрение. Отчаяние.
Но я клялась.
Себе. Родителям тех детей. И ему.
Я найду его. Даже если останусь одна. Даже если погибну.
Я сорву с него маску. Я посмотрю ему в глаза.
И заставлю его почувствовать то, что он заставил почувствовать их.
Мировская.
Глава 2. Кто ты?
С каждым воспоминанием о вчерашнем кровавом дне — внутри поднималась черная волна ярости, отчаяния и печали.
В моих тумбочках — расфасованный порошок. Ебаный Руслан.
Я смотрю на него и чувствую, как по спине медленно ползёт холод. Всё вокруг будто сжимается, стены давят, воздух становится тяжёлым, липким, его невозможно вдохнуть до конца. В голове стучит только одна мысль: выхода нет.
Это не просто страх — это тошнотворное осознание, что ты уже внутри чужой игры. Самое страшное в нём то, что он спокоен. Он знает, что делает, и знает, что ты ничего не сможешь изменить.
Я лежала на кровати и он почувствовал, что я проснулась. Резо молча оттолкнул меня, сбрасывая на пол, словно вещь. В МОЕЙ квартире. Этот ублюдок даже касаться меня не имел права. Его движения были резкими, злонамеренными — как будто он специально хотел бесить меня каждым нервом. Пока натягивал футболку, я заметила у него на спине символ — перевёрнутый треугольник, как метка проклятого, окружённый шрамами. Старыми. Свежими. Какая-то из ран сочилась, пульсируя, как рот, зашитый в спешке.
Он одевался медленно, почти с любовью — будто боялся задеть свежий ожог. Не добили. Не успели. Или просто пожалели. А зря. Эту тварь надо было добивать до конца. Потому что такие, как он, возвращаются. Всегда возвращаются. Теории.
— Доброе, — прохрипел он, почти неслышно. — Утро.
Он всегда говорил так тихо и для того чтобы его расслышать, нужна была гробовая тишина. В такие моменты казалось, что даже стены затаивают дыхание. Я промолчала. Он должен уйти. Он должен. Но всё внутри подсказывало: не сегодня. И не завтра.
— Я вызову полицию, если ты сейчас же не уберёшься, — бросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала. На деле же голос дрогнул, выдал меня с потрохами.
Он усмехнулся — медленно, почти лениво. Глаза его были пустыми, как у хищника после еды.
— И что ты им скажешь? Что решила толкнуть наркоту? — голос — насмешка, хлёсткая пощёчина.
— Во-первых...
— Заткнись уже, — резко перебил он. Лицо стало жёстким, словно гранит.
Я вздрогнула. Сука. В моей квартире этот ублюдок затыкал мне рот. Он не повышал голос — и в этом была самая настоящая угроза. Он был двухметровой глыбой, и, чёрт побери, я его разозлила. Страх подступал, расползался по телу липкими пальцами. И да — мне было страшно. Но я стояла. Парадокс.
Он позавтракал, вымыл за собой тарелку — аккуратно, методично — и ушёл, сказав, что вернётся вечером. Просто как будто бы жил тут всегда. Как будто я была просто частью интерьера.
День тянулся, как сырая вата. Я лежала в кровати, смотрела в потолок, потом открыла окно — попыталась выветрить запах его парфюма. Он преследовал меня. Резкий, пряный, слишком навязчивый. Он вонзал свои ноты в горло, и мне начинало казаться, что я задыхаюсь.
Вдруг — порыв ветра. Где-то хлопнула дверь. Я вздрогнула. И тут ваза — моя любимая, синяя, из детства — рухнула на пол с глухим звуком. Стекло осыпалось. И среди осколков — свернутый лист бумаги.