— Что такое?.. Что случилось?.. — слова сорвались хрипом.
Он не ответил сразу. Его глаза блестели в полутьме. Потом он вдруг начал звать Адама. Звал, как некромант, зовущий мёртвых из-под земли. Голос его был густым, как смола, и стены отзывались низким эхом.
После его выхода я узнала в нём того самого ангела смерти. Того, которого впервые увидела в беседке. Его силуэт тогда был обведён мраком, а улыбка напоминала скорее мрачную ухмылку. Теперь же он стоял передо мной — не человек, а мясник в облике пророка.
Его лица не было видно, стоял спиной и пугала его... огромность. Он не был толстым, он просто огромный.
Его силуэт — это словно памятник диктатору, но какому из? Сталин? Гитлер? Бенито Муссолини? Лицо — в тени.
На шее — морда зверя. Татуировка. Вижу кусок глаза, зубы, шрамы. Дракон. Четко вижу дракона. У него много шрамов, слишком много для обычного человека, а это всего шея. Они глубокие, багровые, а есть свежие... Они вовсе алые.
Волосы — мокрые, липкие, завивались. Кудрявый.
На его лице — щетина, небрежная.
Он не наркоман, уж слишком ухоженный. Он, будто, что-то хуже. Хуже той гнили, которую я встречала ранее.
В какой-то момент книга стала чем-то вязким, склизким — сгустком грязи, перемешанной с волосами, с клочками кожи между страниц. Буквы вспухли и начали трескаться, выпуская чернильно-чёрный гной.
Свет начал мерцать.
Я падаю вниз. Вниз, в шахту, где пахнет сыростью и кровью, где каждый вдох режет лёгкие. Я бегу. Бегу далеко. Вдаль. Но за спиной шаги. Его шаги. Он догоняет меня. Его нож сияет в темноте.
Я оборачиваюсь — и я больше не я. Я становлюсь им. Я бегу. Бегу за ней. Я чувствую, как мышцы режут пространство, как дыхание вырывается рычанием. Я убиваю её. Лезвие входит в плоть мягко. Тепло, липко. Я вижу дело своё. Сотни жертв. Тысячи. Миллионы. Кровь стекает по улицам, как дождь, и город тонет в красной реке. Война. Гул. Свет. Красный. Красный. Красный.
И я просыпаюсь.
Я просыпаюсь в своей квартире. Но запах крови всё ещё здесь. Он въелся в обои, в кожу, в моё горло. Я вслушиваюсь — и слышу дыхание. Но это не моё.
...
Когда мне было шесть, отец зарубал… Ах, да. Я рассказывал эту историю. И каждый раз, будто заново вижу эти руки, вены на которых вздулись от ярости, и слышу тупой звук топора, входящего в ше. моей матери.
В какой-то вторник я сидел в своей убогой, задохшейся квартирке, на краю дивана, и понял: я больше не хочу так жить. Обои отслаивались. Кружка с кофе приросла к столу засохшим бурым пятном. Запах с мусорки стоял здесь уже несколько месяцев. Если не выносить мусор два дня — воняет комната. Два месяца — гниёт подъезд. Я разлагался вместе с этим домом. Мне казалось, даже стены смотрят на меня с презрением. За стеной слышались чужие стоны. За другой стеной слышались избиения жены. Всё равно.
И именно в этот момент — мигнул телефон. Сообщение.
— Привет. (Руслан)
— ? (Адам)
— Адам? (Руслан)
— Ты кто? (Адам)
— Это не имеет значения. Тебя подрезали пару лет назад? (Руслан)
— Да. (Адам)
— Ты людей расчленяешь. Я знаю всё. (Руслан)
Сердце заколотилось. Тогда жизнь была другой, я был слишком тупой. Десять лет назад он был совсем малый, но очень наглый. Я не убивал ради удовольствия, у меня были заказы, передачки, чистил территорию после убийцств выполняд функцию Сэйдзиро. А потом появился он. Появился молодой парень с явно выраженной японскими чертами. Сначала я путал его с казахом, но потом рассказал про себя по пьяне. Он сразу стал любимцем Льва Юрьевича
— Чего хочешь? (Адам)
— С товаром помоги. (Руслан)
Я помог. Раз. Потом ещё. А потом — десятки раз. Каждое новое дело воняло. Иногда я ловил себя на том, что даже кровь больше не вызывает во мне ничего — ни страха, ни возбуждения. Только усталость.
А потом он исчез. Растворился в воздухе. Я подумал, что малый умер: ему тогда было около восемнадцати.