И я снова погрузился в свою жизнь. Сахар дал приказ на семью Белых — так я и встретил Гертруду, но он просил её живой. Только с ней я окончательно сошёл с ума.
Сам я не отсюда — грузин же. Сюда меня тётка забрала. Сэйду всегда давали милые и пушистые задания: приди, забери, убери комнату. А я стал козлом. Я стал тем, кому можно поручить самые мерзкие вещи: убей, расчлени, найди, каторгу устрой.
И в свои тридцать четыре я начал сдавать. Моя психика не выдержала, и к сорока пяти я сошёл с ума. Я больше не ручаюсь за свои действия.
Он убил меня.
Но самым страшным человеком был не Руслан. И даже не Гертруда, сошедшая с ума. А Вадим. Обычный с виду мужчина. Но вникнув однажды в его биографию, я чуть сам не сдох от отвращения. Он убил свою семью, отсидел двадцать лет и вышел маньяком с кучей расстройств. Убивал пачками. Мы даже пересеклись однажды, когда хотели убить одну и ту же. И её имя было — Гертруда.
И вот я снова сижу в этой беседке. В ожидании приговора, которого никогда не будет. Сегодня суда не будет. И завтра — тоже. Я единственный живой. Единственный здравомыслящий в этой кучке отбросов. Но здравый ли я на самом деле? Для них суд уже наступил. Давно. А для меня он всё откладывается. Всё было изначально неправильно. И всё кончится так же неправильно.
Она спит в своей маленькой квартире. Слишком тихо, почти безмятежно. Но разве можно быть уверенным, что ей хватит сил снова пройти через всё это? А мне?.. Хватит ли меня хотя бы на одно утро, когда тело уже обессилено, а мысли пусты, и только тоска гложет изнутри настойчивее, чем крысы за стеной.
Я снова здесь. И будто ничего не изменилось. Только люди вечерами больше не ходят по парку, а полиции стало больше. И снова она. Моя первая любовь.
Тот же тугой хвост из густых волос, та же чёрная форма, что плотно обтягивает её фигуру. Но в её глазах больше нет прежнего огня. Только холодный расчёт, спокойный и чужой. Она идёт медленно, будто не замечает меня, и я ловлю себя на том, что хочу протянуть руки… но внутри есть ещё кто-то. Другое "я", которое уже невозможно спрятать.
Фонарь бросает тусклый свет на её лицо. Оно стало ещё строже. Зелёные глаза, ведьминские — я всегда так думал. Катя.
— Ты будешь сто девяносто седьмая, Катюша, — проговорил я, тихо выдыхая табачный дым.
— Снова ты, Адам!
Она остановилась в двух метрах от меня, боясь, а возможно, нехотя подойти ближе.
— Ближе подойти не хочешь? — говорил я медленно приближаясь. — А ведь когда-то ложилась в одну постель со мной.
— Пока ты не пропал. Пока ты нагло не ушёл тогда.
Я чувствую ее дыхание и впервые за долгое время, я захотел окунуться в ней, забыть обо всём. Ах... Гертруда, а что Гертруда? Пустота. Любовь? Катюша. Я будто в пьяном бреду и снова беру ее за руку, а она не убирает.
— Я...
— Молчи, — говорила она. — Так будет легче. Через пару минут приедет наряд и тебе, и мне больше не жить в этом мире.
Так долго и так мало, так мало любви. Так мало о любви. Ожидание... Страшно ли оно на самом таки деле?
— Кать, я любил тебя, — сказал я. — Я всегда тебя любил. Я думал о тебе всё это чёртово время.
— Адам… — по её щекам текли слёзы.
Она прижалась ко мне, уткнулась лицом в плечо и тихо всхлипнула. Её дыхание сбивалось. Я обнял её крепче и почувствовал, как напряжение понемногу отступает. Впервые за долгие годы во мне не было пустоты. Я гладил её по волосам, стараясь не торопить и не давить. Она пыталась что-то сказать, но слова не складывались — из горла вырывались обрывки звуков, полные боли и срыва.
— Тебя… — она глубоко вдохнула. — Тебя посадят.
— Ты следователь, ты должна… Катя, прекрати! — я повысил голос. — Не ломай себе жизнь.
Она отстранилась и посмотрела на меня. Лицо было мокрым от слёз, взгляд — напряжённым и тяжёлым.
— Ты правда думаешь, что она у меня ещё есть? — спросила она. — Без тебя меня нет. Я больше не могу.
Она подняла табельное оружие. Я молчал.
Конец? Да. Пожалуй, именно таким и должен быть конец моей жизни.
Гера, радость моя, уже спала крепким сном, и больше ничто её не тревожило. Она мечтала о моей смерти, но я не собирался делать этого сам. Никогда. Сейчас я был готов лишь принять то, что решит она. Я перестал ясно мыслить.
Я смотрел в её глаза — всё ещё красивые, всё ещё живые. В них читался один простой вопрос.
— Милый, зачем? — она всё ещё называла меня так, несмотря на ненависть ко всем, подобным мне.
Я не ответил. Всё, что хотел сказать, потеряло смысл. Я знал: именно я привёл её к этому моменту. Из-за меня она оказалась перед выбором, от которого нельзя уйти. Я хотел защитить её, остановить, заставить отказаться, но понимал — дороги назад нет.