Он пах тем же парфюмом.
Тяжёлым, стойким — как след от удара.
Я сразу поняла: это от него. Воздух вокруг завонялся прошлым.
Конверта не было — просто бумага, сложенная вчетверо. Плотная, шершавая, будто вырвана из блокнота оперативника. Почерк чёткий, уверенный. Без ошибок. Буквы поплыли.
Слова — как лезвия. Ровные, бездушные. Режут, не оставляя времени понять, что ты уже истекаешь.
"Если ты читаешь это — ты уже глубже, чем думаешь.
Не пугайся. Я рядом не потому, что ты особенная. Я просто умею выбирать.
Меня зовут Резо.
Я родился в Грузии, мне двадцать семь.
Ты, наверное, уже ищешь смысл. Ответ. Зачем я тебе всё это пишу?
Не ищи.
Это не ответ. Это — направление.
Хочешь узнать, кто я? Спроси у зеркала. Оно врёт так же красиво.
Когда мне было шесть, отец убил мать у меня на глазах.
Отрубил голову. Потом руки. Потом ноги.
Положил в мешок. А перед эти развешивал части тела в спальне. Сжёг в саду уже позже.
Меня забрала тётя. Она молчала. Всегда молчала. Как и ты сейчас, я надеюсь.
У меня есть деньги. Связи.
Нет — контроля.
Я — где хочу быть. И ты тоже. Где я хочу, чтобы ты была.
Ты можешь идти к юристу, к менту, к прокурору.
Можешь кричать, можешь плакать, можешь молиться.
Только знай: как только ты скажешь моё имя — в комнате станет тише.
Не потому что испугались.
А потому что знают.
И делают вид, что не слышали.
Ты держишь это письмо и думаешь: «Что теперь?»
Вот мой ответ:
Ты уже задала не тот вопрос. Начала не с того.
Улыбнись, куколка.
Камеры любят, когда ты боишься красиво.
К.Р.Н."
Я сидела с этим листком, будто держала не бумагу — его трахнутую голову в руках.
Слова — кислотой по коже.
Каждая строчка звенела в висках, как капли крови в операционной.
Что он хочет — исповеди? Абсолюта? Или это игра, где он щёлкает меня, как кролика перед тем, как вывернуть шкуру?
Руслан всплыл в голове мгновенно.
Он — гниль, но гниль уличная. Знает, где какая дрянь дышит, а какая давно сгнила.
Он видел дно. Он был дном. И тех, кто оттуда выползал с мясом под ногтями.
Может, он знает и этого "Резо".
Может, знает, как убивают таких, чтоб они не воскресли.
Я достала телефон, дрожащими пальцами набрала короткое сообщение:
«Сегодня. Аллея. Беседка. 17:00».
...
Я приготовила ужин — спагетти с яйцами. Простой рецепт, дешёвый и быстрый. Вышло неплохо, но есть особо не хотелось. Всё равно заставила себя накрыть на стол — не из заботы, а чтобы избежать лишних разговоров. Такой, что живёт тихо, убирает за собой, ничего не раскидывает.
Слишком перфекционичен. Вчера он аккуратно сложил свою футболку вчетверо и положил её на кровать, а когда жрал куски мяса — разрезал их педантично, с пугающей точностью. Каждый его чавкающий глоток отзывается у меня в висках тупым стуком, а запах его дыхания кажется чем-то липким, вязким, неотмываемым.
— Уйди из моей квартиры, — сорвалось с губ. Голос дрогнул, но я всё же добавила тихо, почти шёпотом: — Пожалуйста...
— Успокоишься?
Он резко бросил вилку на стол, металл глухо ударился о тарелку, а я вздрогнула. Он развёл руками в притворном удивлении, но в его взгляде сквозила злость. Непреодолимый страх сжал меня изнутри, холодной рукой обхватил позвоночник.
— Я не то имею в виду... Прости, я...
Я почувствовала, как горло сжало, как в глазах защипало. Такой униженной я себя давно не чувствовала, но хочешь жить — умей вертеться, глотать слова, сгибаться, пока не сломают.
— Закрой рот, — бросил он.
Мы доедали в тишине. Ложки и вилки скребли по тарелкам, а за окном кто-то смутно кричал. И всё это казалось частью одного большого, вязкого кошмара, из которого нельзя проснуться.
В 16:49 я была готова. Белая футболка, чёрные джинсы, удобные кроссовки. На вид — как обычная девчонка. Внутри — кишащий улей, рой из страхов, подозрений и мыслей, которые кусают изнутри, пока не остаётся живого места.
Он всё заметил, конечно. Подошёл вплотную, воняя вчерашним потом и чем-то железным — как свежая кровь на ржавом лезвии. Спросил с хрипотцой, будто горло ему когда-то перерезали, но не до конца:
— На пробежку?
— С подругой встречаюсь, — отмахнулась я, не глядя, стараясь не дышать.
— Не пизди. Щёки у тебя горят.
— Что?
— Повторяю. Куда идёшь?
— Тебя это волновать не должно, — буркнула я.Тревога накрыла, как чёрный пакет, плотно затянутый на горле.