— Прости, — прохрипел. Голос будто прошёл через ржавые лезвия.
А потом — щелчок. Молния.
Щека вспыхнула, как будто он ударил не рукой, а током. Глухо. Резко. Без предупреждения.
Я не поняла. Не успела. Не было "за что" — было "потому что ты рядом".
Я дотянулась до него. Пальцы скользнули по коже — и по шрамам. По татуировкам, по тому чёртову дракону, что извивался по спине, как демон, запертый в плоти. Там, на затылке, змеи и символ бесконечности.
Он был как холст после бойни. Изрезанный. Расцарапанный. Молчаливый крик боли, вытатуированный на теле.
— Тебе же нравится боль, сука, — выдохнул. Шёпот безумия. Грязный, влажный, липкий.
Я кивнула, лишь бы больше не трогал. Как жертва, что уже поняла: выбора у неё не будет.
Он прижался сильнее. Зверь. Его грудь тёрлась о мою, как будто он хотел стереть остатки человечности.
Я заснула.
Я — рядом с чудовищем. Он — рядом с той, кто ещё не знает, что в ней уже выросло нечто хуже.
Утро.
Меня разбудил запах, мерзкий запах сгоревшего мяса.
И роз.
На тумбочке — три красные розы на шахматной бумаге, шарики — алый, жёлтый, белый. Всё было тревожно идеально, словно предсмертный обряд.
На кухне — сковорода горела подгорелым мясом. Он стоял в черной футболке, заляпанной жиром и чем-то тёмным, напоминающим засохшую кровь.
— Что ты творишь?! — крикнула я.
Он не обернулся, потянулся за ножом — длинным, тонким, как скальпель. Держал его уверенно, будто это продолжение его руки.
— Хотел мясо, — сказал спокойно.
— С днём рождения, — добавил, будто это было обычным делом.
Я вздрогнула. Огонь погас, и в комнате стало мертво тихо.
Он стоял, как тень из старого чёрно-белого фильма — весь в тенях и со взглядом, в котором поселилась вечная зима.
— Кто ты? — спросила я, голос прорезал тишину, как выстрел.
Он не ответил сразу. Втянул густой дым, словно старые воспоминания, и выдохнул, будто с дымом уходила последняя капля человечности.
— Я — тот, кто однажды решил, что душа — лишний груз. Я сто раз умирал в чужих глазах. Сто тел, сто разбитых историй. Ни разу — сожаления.
Он усмехнулся. Эта улыбка не была улыбкой — ею ранили.
— Так что с днём рождения, крошка. Теперь и твоя кровь капает в моём мире.
Я молчала, глядя в бездну, что наконец заговорила.
Он приблизился. Его пальцы обожгли, когда коснулись подбородка — медленно, почти бережно, как будто хотел запомнить тепло, прежде чем снова стать камнем.
Поцеловал меня — не мягко, не нежно.
Поцелуй был острым, как стекло, страстным и мучительным, как исповедь без надежды и прощения. В нём жгла ярость, отчаяние и что-то почти священное — будто он просил спасения или прощался с жизнью.
Я закрыла глаза — словно шагнула в огонь, зная, что он сожжёт всё дотла.
Он отстранился первым. В его дыхании было что-то сломанное, беззащитное. Но взгляд — уже чужой, будто этот поцелуй вытравил всё живое.
— Забудь меня, — сказал глухо. — Забудь это.
Он шагнул назад, и между нами выросла треснувшая тень — дрожащая тишина перед бурей или выстрелом.
— Если останешься — я уничтожу тебя. Медленно. Красиво.
Он улыбнулся — слишком спокойно, чтобы это была правда.
Глава 4. Художник.
«В любви всегда есть немного безумия, но в безумии всегда есть немного разума.» — Фридрих Ницше.
Тень преследовала меня с той самой ночи. Липкая. Зловещая.
Резо. Его имя пугало, а эти убогие глаза я запомнила навсегда. Что творится в его голове? Мне страшно, что до завтра я не доживу. По ночам он меня душит, а после жадно целует мои губы до крови.
Сколько прошло? Месяц? Меньше? Больше? Мне казалось, я гнию изнутри, живя рядом с ним. Эта «близость» была как инфекция — заражающая, пожирающая. Всё началось с поцелуев. А потом резкой болью вспыхнула щека, а затем и всё тело. Ноги были в синяках. Пусть. Я не знала, что мне делать. Руслан больше мне не отвечал. Я писала каждый день по сто и больше сообщений, но ни одно не было прочитано. Такого никогда не было — он всегда читал почти сразу.
Я стояла на кухне, разрезая морковь. Нож двигался механически — вверх-вниз, вверх-вниз. Ритм нормальной жизни. Ложь.
Он появился за спиной. Беззвучно. Его дыхание — липкое, влажное — осело на моей шее. Я замерла. Руки сомкнулись по бокам, словно решётка.
— Убери руки, — прошептала я. Голос едва держался.
Он не убрал. Только подался ближе. Я почувствовала его грудь у своей спины — твердую, чужую, мёртвую.
— Перестань так смотреть, — сказала я.
— Как? — его голос был глухим, тусклым. — Может, хочу, чтоб ты заткнулась. Много звуков издаешь. Ты слишком инфантильна и наивна.