Вдруг он услышал настойчивый стрекот телеграфного аппарата. Вначале стрекот напоминал ему шум далеко идущего поезда. Только когда он поднялся и прислушался, шум стал яснее и заставил подойти к аппарату, выстукивающему на узкой телеграфной ленте прямой узор телеграммы. Пашка начал читать: «Ведем бой бронепоездом тчк левее Чернухина замечена кавалерия тчк в сторону Громков проскочила дрезина с платформой тчк задержать тчк в крайнем случае открыть стрелку на тупик тчк смерть врагам революции и трудового народа тчк комиссар Трифонов тчк».
Пашка тянул по ладони левой руки узкую ленту. Телеграф вдруг замолчал. В комнате стало тихо. В точности так, как тогда, когда поступила телеграмма Черенкова из Лесной. Пашка бросил лепту на пол. Он не мог понять, о какой дрезине шла речь. Если о той самой, о которой предупреждал Дитрих, то зачем ее нужно было принимать на тупик? Ошалел Трифелов, бронепоезда испугался, пошел строчить дурные приказы. Тупик в Громках был один. Там, в конце пути, лежала перегнившая шпала. А дальше высокая насыпь обрывалась и белели одни сугробы. На всем ходу дрезине идти по тупику минуты две. Затормозить трудно. При слабой скорости дрезина только юркнет в снег. Если же она не сбавит скорости, тогда долетит до сваленной недалеко щебенки, и все кончится иначе.
Пашка поднял ленту и прочел еще раз: «Смерть врагам революции и трудового народа…» Не может быть, чтоб о ремонтной дрезине говорилось такое…
Пашка бросился к аппарату и попытался вызвать дежурного по Дебальцеву. «Для меня должен быть приказ дежурного, — спасительно подумал Пашка. — Этот обязан знать…» Но аппарат молчал.
Пашка посмотрел на часы — телеграмма была передана спустя пять минут после прохода дрезины через Дебальцево, в Громках она должна быть через минут сорок. «Можно, ясное дело, сказать, что стрелки заморозило, — подумал Пашка. — Или податься сразу на Казаринку? Не было никого, и все дело…» Он выглянул в окно, словно надеясь, что кто-то придет и поможет ему решить, как быть. Может, к тому времени подойдут паровозы из Доброрадовки?
— А если не подойдут? — прошептал Пашка.
«Донбасс собираются задушить не голодом, а открытой войной», — вспомнилось ему предостережение Пономарева.
«Вот она и война», — думал Пашка, пытаясь принять какое-то решение.
Ни о каком своем прямом участии в войне он и не помышлял. Пускать дрезины под откос — это не его дело. Может, встретить дрезину, как приказывал Дитрих, а дальше — пусть сами думают.
Не приняв никакого определенного решения, Пашка взял метелку и пошел к стрелке. На душе было скверно. Ему снова припомнились настойчивые уговоры Калисты Ивановны по поводу отъезда. Может, лучше и уехать?..
Пройдя короткий перрон, Пашка остановился и прислушался. Тихо.
Тяжело вздохнув, он двинулся к стрелкам, будто его кто толкал в спину.
«А что, если дрезина остановится, станет перед стрелками и обнаружится, что они переведены на тупик? — холодея, спросил себя Пашка. — Разговоров долгих не будет — к стенке! Ни судов, ни адвокатов, — становись и не задерживай: люди запятые, еще куда-то должны успеть». Пашка помотал туманной головой, — скажи-ка, чего это ему раньше не пришла в голову такая мысль? Ясно, что могут расстрелять на месте.
«А Трифелов? — уныло спросил себя Пашка. — Тоже, наверно, умеет. Тьфу!» — сплюнул Пашка, медленно продвигаясь к стрелке.
Сверху сыпался медленный снежок. Летел он так празднично и спокойно, что Пашка на минуту забыл, где он и что с ним. Почему-то вспомнилась прошлогодняя гулянка на рождестве у родича Семена Павелко, — может, потому, что от таких воспоминаний ему становилось легче и спокойнее… Пили в доме, упарились, а потом все, как один, подались на улицу.
Вот так же падал снежок и щекотно таял на разгоревшихся лицах, постепенно возвращая бодрость захмелевшим от выпивки. Пашка огляделся и заметил недалеко от себя урядникову жену Марину. Она ловила снежинки ладонями и улыбалась ему. Пашка решительно подмигнул ей и указал глазами на глупо смеющегося в стороне урядника. Ему не впервой было одним взглядом такое сказать бабе, чтобы она мигом поняла, что ей надо делать. Удалось сказать и на этот раз. Марина затеяла игру в снежки, а потом, когда все отдалились от двора, юркнула в холодную, для летней поры построенную кухню и позвала незаметно Пашку. Оттуда они слышали, как хрипло горланил разгулявшийся урядник, как повизгивали убегающие от него бабы.