Распоясанный, в тяжелых сапогах, хозяин, похоже, недавно вошел, чтобы отдохнуть и согреться, и был недоволен, что ему помешали. Дитрих догадался о принадлежности его к варте не только по выговору, но и по островерхой папахе, лежащей на лавке.
— Мне необходим сотник, чтобы поговорить с ним о помощи. Двое моих людей заболели. Их нужно вывезти отсюда. А мне самому надо немедленно выехать па станцию Громки.
— В Совет идите.
— А если я к вам? Не хочу в Совет, к вам пришел.
— Болящим не помогаем, — непреклонно заявил хозяин.
Таким непреклонным и несговорчивым вартовой оставался до тех пор, пока в дом не вошел «Андрюха», к величайшему удивлению Дитриха — киевский поэт Андрей Косицкий, вспомнивший и сразу же узнавший его. Они поздоровались, и вартовой тогда сознался, что он и есть сотник Коваленко, старший на варте в Казаринке.
— Как вы оказались здесь? — спросил у Косицкого Дитрих, обратив внимание на его потемневшее лицо и похудевшие, опущенные плечи.
— Пошел на службу вольнонаемным — на варту в Донбасс. Решил осуществить свое намерение — посмотреть ваши шахты и заводы.
— Время не подходящее для ознакомления… — заметил Дитрих.
Поэт забыл, наверно, подробности киевской встречи. Он был озадачен другим.
— Нас здесь считают врагами, — мрачно сказал он. — Я не предполагал, что все выглядит именно так…
Косицкий начал длинный рассказ о своих впечатлениях от пребывания на службе. Дитрих спешил и перебил рассказ, повторив свою просьбу.
— Выезд у нас есть, — сказал Косицкий, взглянув на гробящегося сотника. — Поможем?
— Охоты мало, — ответил сотник, по все же поднялся и вышел во двор.
— Долго тут не продержимся, — сообщил в его отсутствие Косицкий. — Люди вокруг не наши…
Снарядив сани, они отправились к дому Калисты Ивановны. Сосредоточенно вглядываясь в ночную морозную мглу, Косицкий спросил, пытаясь вернуться к прерванному разговору:
— Что же будет?..
Дитрих не ответил. Он беспокоился, как бы сани не остановил патруль шахтеров. Благополучно выбраться из Казаринки для Дитриха было важнее, чем что-либо другое. Он прислушивался к тому, как шлепают копытами по мягкому снежному накату копи, и отсчитывал секунды пути.
Наконец эти зеленые ворота!..
Коваленко соскочил с саней. Затем завел сани во двор.
Калиста Ивановна ждала у порога.
— Где тот? — спросил Дитрих о Трофиме.
— Он сказал, что ему нужно идти на пост, и пошел.
— Дьявол! — почему-то выругался Дитрих и потребовал: — Скорее!..
— Я перевязала и одела их…
— Хорошо.
Он повернулся к сотнику и сказал, что вначале они поедут на станцию Громки, а потом завезут людей в дом путевого мастера в трех верстах от станции.
— До рассвета вы вернетесь, — пообещал Дитрих.
— Не заказывай наперед, — хмуро заметил сотник.
Вдвоем с Дитрихом они втащили на сани Фофу и Раича. Косицкий почти не помогал им. Он стоял на пороге дома и следил за тем, как гуляет по двору тень от облаков, набегающих на луну. Лицо его было жестким и угловатым.
— Кто эта женщина? — спросил он у Дитриха о Калисте Ивановне.
— Здешняя жительница.
— Она боится оставаться и просится ехать с нами.
— У нас не найдется места.
— Я пообещал.
— Напрасно. Нет необходимости ей уезжать отсюда…
— Вы не хотите брать?
— Странно, куда же мы ее повезем? — рассердился Дитрих. — Она может и пешком добраться до Громков.
— Она боится последствий происшедшего случая.
— Здесь ничего не произошло, что бы ее компрометировало в глазах местной власти. Вы напрасно пообещали.
— Может быть…
«Недоставало, чтобы мы вступили в конфликт из-за любовницы Феофана Юрьевича», — подумал Дитрих, все больше тревожась о выезде.
— Можно рушать, — тихо сказал сотник.
На пороге показалась Калиста Ивановна, повязанная большим шерстяным платком, — как здешние женщины одеваются в дорогу. Дитрих грубо схватил ее за руку.
— Вы останетесь дома! Немедленно возвращайтесь!
Из-под платка послышалось прерывистое всхлипывание.
— Может, не помешает нам? — опять вступил в ее защиту Косицкий.
— Вы плохо знаете здешнюю обстановку, — нервно ответил Дитрих, заталкивая плачущую Калисту Ивановну в дверь. — В своем доме ее никто не тронет. Если она выберется, ее обязательно спросят, за кого она, за Каледина, или за Архипа Вишнякова, или за гетманов. Даже никчемная баба обязательно должна высказать свое политическое кредо, иначе ей есть не дадут. Эта страна помешалась на политике!..
— Вам лучше известно, как поступить, — на сей раз легко согласился Косицкий.