— А тот? — спросил Черенков, глядя на него в упор.
— Кого вы имеете в виду? — спросил Дитрих, выжидая.
— Которого мои люди нашли возле дрезины?
Дитрих пожал плечами:
— Не знаю, дрезина потерпела крушение.
Черенков потер пальцами неровно выбритый подбородок, прошелся по комнате, звеня длинным тесаком немецкого образца и шпорами, загнутыми вверх, с острозубыми колесиками. «Не верит», — холодея, подумал Дитрих. Внезапно Черенков повернулся к Дитриху и захохотал. Толстое, грубое лицо налилось кровью, па висках вздулись вены, покрывшаяся потом кожа казалась скопчески гладкой. Дитрих тоже улыбнулся, подумал, что Черенков смеется над глупой наивностью его ответа.
Но Черенков внезапно оборвал смех и спросил деловито:
— Что везете?
— Я ничего не везу. А сотник — патроны.
— Где его часть?
— Мне это не известно.
— Ясно… — Черенков крутил в руках браунинг. — Где его наняли?
— В Казаринке.
Черенкова будто что-то ужалило.
— Казаринский сотник? — спросил он тихо. — Этот мне нужон, с этим я должен лично погутарить. Тебя мы отправим куда хошь, хоть в Новочеркасск. Того, другого, тоже по желанию. А сотника я поспрошу!..
Внезапная перемена была непонятной. Дитрих не хотел расставаться с сотником, на помощь которого рассчитывал.
— Я понимаю, — сказал он, решив защитить сотника, — обстановка заставляет вас действовать решительно и не соглашаться с просьбами. Вы выполняете приказ командования. У вас историческая задача — не допустить хаоса и беспорядков в наиболее трудном промышленном районе области. Генерал Каледин говорил мне, как все это сложно…
Он хвалил есаула за мужество, говорил о неизбежности кровопролития, о том, что среди большевиков есть люди, специально провоцирующие вооруженные столкновения. Желая смягчить есаула, упомянул о том, что земляки и родина не забудут о его борьбе.
Черенков тяжело слушал.
Не меньше получаса продолжалась их беседа.
А в другой комнате задержанных допрашивал Андрей Попов. Прежде всего он заставил Косицкого снять и отдать ему меховую жилетку. Потом поменял сапоги — взял Фофины, новые, юфтевые, а ему с превеликим трудом натянул свои, с истоптанными каблуками.
— Без надобности такому квелому человеку оставаться в добрых сапогах, — сказал Попов в свое оправдание.
Потом он заметил в руках Коваленко немецкую зажигалку и молча потянулся за ней. Коваленко так же молча спрятал ее в карман.
— Ты чего, красная сволочь, имущество таишь? — рассердился Попов. — Или тебе не все равно, чем в аду чиркать? Зараз же вынь и положь сюда! — протянул он ладонь «совочком».
— Много барахла сразу наберешь — подорвешься, — сказал Коваленко, отворачиваясь от Попова.
— А ить я могу стрельнуть, — сказал Попов, захромав в угол за карабином.
Косицкий презрительно оглядывал его кособокую фигуру, туго затянутую ремнями. Он едва сдержал себя, когда хромой казак переобувал неподвижно лежащего Фофу. Теперь, казалось, всей сдержанности пришел конец. Косицкий сделал шаг вперед, чтобы отобрать у Попова карабин. Сотник задержал его.
— Потерпи, — прошептал он.
Попов, взяв в руки карабин, повернулся к ним лицом с свирепо шевелящимися прямыми усами.
— Слышь, добром говорю, выложи вещь, — сказал он, щелкнув затвором.
— Отставить! — скомандовал Коваленко, заметив, что казак берет карабин с опаской и неумело.
Попов опустил карабин.
— Это чего же ты командуешь? — недоуменно спросил он. — По какому такому праву?
— По тому праву, что ты, сволочь, не имеешь приказа старшего о расстреле. Или тебе не известно, что за самоуправство отдают под трибунал?
Попов замялся. Трибунал, конечно, для него штука известная. У Черенкова его не было, а служивые казаки рассказывали, что шутки с ним коротки. Потом он еще знал по себе, что чрезмерная жадность не приводит к добру, — заметил жилетку, юфтевые сапоги, на кой черт еще зажигалка? Узнает есаул — отберет все и зажигалки не оставит.
— Ты вот что, — сказал он, опуская карабин, — службе меня не учи. И командовать тут не командуй. Жалко отдавать — помирай с ней. Только я мог бы замолвить слово в защиту. Не хошь — черт с тобой.
Он сел возле двери, поставив карабин между ногами.
— Ответишь еще за свой разбой! — пригрозил Косицкий.
— Знамо, — ворчливо ответил Попов. — Пугаешь? А я — отчаянный! Я и в часть пошел потому, что не мог побороть свою отчаянность… Мне ничего не надо — кто там за что воюет. Мне надо погулять для собственной натуры. Конечно, и законную власть от большевиков полагается защитить… А ты, говоришь, в какой республике служишь?