— В Украинской республике! — с достоинством произнес Косицкий,
— Знаю, — ухмыльнулся Попов. — Хохлы!.. Скверный народ. У нас иногородние — хохлы. Почитай, каждое воскресенье казаки их бьют. Что ж, у вас и армия своя?
— Да, есть армия, — ответил Косицкий, бледнея от наглого спокойствия казака.
— То правильно, — одобрил Попов. — Без армии какое же государство? У нас тож своя, донская армия… Как-то оно чудно — там армия, здесь армия, по всей русской земле разные армии. А вдруг схлестнутся? Кровищи будет — страх!.. А немец или турок явится и заберет нас голыми руками. Ему тогда что казак, что хохол — одна собака!..
В комнату вошли Черенков и Дитрих. Попов вскочил и вытянулся перед есаулом.
— Хохлацкой армии люди, господин есаул! — доложил он, шевеля прямыми усами.
Черенков и глазом на него не повел. Не отрываясь, он смотрел на сотника. Попов заметил это и поспешил пожаловаться:
— Командовать тут собирался, господин есаул. Так я ему сообчил о наших уставах!
— Этих всех отправь! — сказал, не глядя на Попова, Черенков. — А этого я задержу чуток… — Он сделал шаг к сотнику.
— Я вынужден буду доложить его превосходительству генералу Каледину… — с непреклонной решимостью произнес Дитрих.
— Замолчи, ты! — отмахнулся от него Черенков. — С тобой мы обо всем договорились. А с этим ты мне не мешай!.. Попов, выведи всех!
— Есть, госп-есаул! — услужливо рявкнул Попов и начал выталкивать за дверь Косицкого и Дитриха. — Поворачивайся, живо! Марш!
Коваленко стоял возле стенки белее мела. Он давно уже подумал, что разговора об убийстве Гришки Сутолова ему с есаулом не миновать. Откуда же было идти Гришке, как не от Черенкова? Есаул не мог не спросить, как все было, почему надо было стрелять в Гришку. Он и судить может своим судом, как об этом говорил Вишняков. Не хотелось только помирать от руки пьяного черта…
Когда все вышли, он зло посмотрел на Черенкова. Тот стоял напротив, широко расставив ноги, запустив руки в карманы. «Стрелять не станет, — почему-то решил сотник, — тесаком рубанет…» Он отступил на шаг, надеясь увернуться. Справа от него лежали те двое. Тот, с которого казак стягивал сапоги, тихо стонал. А другой — молчал. Он давно умер, наверно. Лежал он неудобно, загораживая Коваленко путь к двери.
— Сказывали мне, ты убил моего человека, Григория Петровича Сутолова? — спросил есаул, не разжимая стиснутых зубов.
Верхняя губа с рыжей полоской усов при этом была неподвижна. Устрашающе шевелилась нижняя губа, обветренная, с поперечной трещиной посредине. Коваленко заметил это, как замечают перед смертью всякую ненужную мелочь.
— Я убил конокрада Гришку Сутолова, — не узнавая своего голоса, ответил Коваленко. — Хотел увести из моей конюшни лучшего коня.
— Молчать! — вскричал Черенков, поворачиваясь боком, как делают, чтобы резко выдернуть тесак.
Сотник напрягся, но не отступил. На стене была его тень от лампы, увеличенная вдвое. За окном посветлело — наступило серое морозное утро. Мимо окна прошелся кто-то. Черенков опустил правое плечо, стал, как прежде.
— Один он был? — спросил он тихо.
— Один.
— Тебе кто доложил про него?
— Никто не докладывал.
— Как ты его заметил?
— Выдал себя шумом.
— Одним выстрелом снял?
— Одним.
Дверь внезапно открылась, и на пороге появился Попов.
— Паровоз гудит!
— Марш! — погнал его Черенков.
— Можно, ясное дело… братва говорит, бронепоезд на Громки движется…
— Уйди, гад! — еще громче крикнул Черенков.
Попов исчез за дверью. А Черепков вдруг почувствовал усталость и качнулся. Провел ладонью по лицу, отступил к стенке. Коваленко напряженно следил за ним, не веря в то, что есаул вдруг ослабел. Он подумал, что это он нарочно, чтоб потом ловчее подскочить и рубануть.
— Не гай часу, кончай! — сказал сотник, с ненавистью глядя на его посеревшее лицо с запенившимися губами.
Черенкову вправду стало нехорошо. Слепое бешенство его заметно вдруг убавилось при мысли о том, что он нарушит волю атамана. Отпущенный человек с охранной грамотой атаманского заправилы Богаевского доложит Каледину — и тогда как бы не вспомнили ему эсеровское, анархистское прошлое.
— Обожди… — вяло отмахнулся Черенков. — Душит… — Он дернул тугой воротник. — В рубашке ты родился… Я бы тебя тож одним ударом… Тот буржуй за тебя заступился. Самого Каледина охранная грамота… А теперь слухай меня…