Коваленко не верил ему. Больно быстро все переменилось — от горячки к слабости. Он ожидал нового приступа бешенства. Есаул, должно быть, болен падучей. Придушить его — и всему конец…
— На Громки может прийти бронепоезд красных, — хрипло продолжал Черенков. — Мы не примем бой… уйдем… Ты грузи всех, вези… Для этих, — указал он глазами на лежащих, — я Попова с саньми дам. Живо! — прохрипел он, заскрипев зубами.
Коваленко опасливо продвинулся к двери, не спуская глаз с тяжело глядящего на него есаула. Выскочив на морозный перрон, он с жадностью хлебнул свежего воздуха. Голова немного закружилась. Он помотал ею, стараясь взбодриться.
Подскочил Косицкий:
— Что там?
— Хай ему грець! — ответил сотник и неожиданно засмеялся.
— Кажуть, бронепоизд на пидходи…
— Ага… Усатого давай сюды, хай тож грузыть на свои сани. Скорийше!
Начиналось утро. При свете стали видны деревья, застывший конский помет, утрамбованный копытами снег. Возле коней наготове стояли казаки Черенкова, ожидая команды об отступлении. Кони, чувствуя тревогу людей, испуганно водили большими темными глазами.
Черенкова вывели под руки и с трудом усадили на коня. Попов деловито командовал, как сподручней уложить людей на сани.
— Мово верхового не трожь! — оттолкнул он чубатого казака от своего коня.
Отряд поскакал к Лесной. Двое саней направились к дому путевого мастера. Туманные утренние сумерки быстро разлучили их, припрятав всадников и сани-розвальни. Месяц скрылся за мглистый горизонт. Снег был серым, словно его присыпало пеплом. Может, и вправду где-то недалеко был пожар, оттуда принесло пепел, и он ровно упал на снежную целину.
26
К Громкам подходил не бронепоезд, а паровоз с двумя платформами на прицепе, раздобытыми в Доброрадовке Вишняковым. Ободренный успехом, он остался там, а платформы приказал отогнать на Косой шурф, под погрузку леса. Сам же вернулся в Громки только к следующей ночи.
Фатеха он обнаружил в станционной кладовой возле печки. Окровавленный, бледный, Фатех сидел, поджав ноги, и рвал исподнюю рубаху, чтоб перевязать голову. На Вишнякова взглянул удивленно и непонимающе, как будто впервые его видел.
— Кто это тебя? — в волнении спросил Вишняков, оглядывая его быстрым взглядом.
— Аллах хранит, — прошептал запекшимися губами Фатех.
— Кто, спрашиваю?
— Казак был… много казак… Меня убивал не казак… — Он попытался подняться.
— Не надо, — положил ему руку на плечо Вишняков.
— Не надо… — уныло повторил Фатех и опять принялся рвать рубашку.
Руки его дрожали. Слипшиеся от крови волосы торчали в разные стороны. Мослы на скулах заострились.
— Дай помогу, — взял у него надорванную рубаху Вишняков. — Это и мне знакомо…
Потрясенный видом Фатеха, он сначала не мог сообразить, к чему это все. А потом стал раздирать рубаху на узкие ленты. «Только без поперечных рубцов, поперечные рубцы могут бередить рану…»
— Давно они ушли?
— Скоро-скоро… давно ушли…
— Днем или вечером?
— Вчера, вчера… ночь… — слабеющим голосом прошептал Фатех.
Вишняков вскочил, испугавшись, что Фатех умирает. Побежал к паровозу, принес горячей воды и осторожно промыл рану на голове. Ощупал больное место. Фатех терпел. Безумно расширившиеся глаза глядели в пространство. Вишнякову стало муторно: он припомнил, как так же сидел в госпитале после контузии…
Почерневшая рана на щеке Фатеха по форме походила на темную берестовую гусеницу. Гусеница изогнулась, как будто готовясь пролезть в глаз.
— Нич-чего, не робей, — ободрял его Вишняков, — доставлю тебя в Казаринку, отлежишься. А тех гадов отыщем… Их надо непременно отыскать, иначе разбредутся по земле, разнесут по свету дурную злобу…
Вишняков утешал так, как утешали раненых медсестры. Фатех повернул к нему глаза, полные благодарности: Вишняков говорил об обидчиках в точности так, как говорил старый Джалол. Он еще говорил об обиде как о чем-то совершенно не нужном людям.
— Злой человек… злой… — шептал Фатех, морща скорбное, неподвижное лицо.
— Кто злой? — спросил Вишняков.
— Много, много злой… — пробормотал Фатех, думая о своем.
Голос тоскливо задрожал. Вишняков почувствовал, как эта тоска передается и ему. Надо было переломить себя, обрести ясность. Перевязывая голову, он мысленно убеждал себя: «Обойдется, все обойдется…» Закончив перевязку, вышел на мороз. Уперся немигающими глазами в зимнюю муть.
— Нас еще будут убивать по десяти раз на день, — прошептал он пересохшими губами. — Нам еще всякого достанется…