— Нас еще будут убивать по десяти раз на день, — прошептал он пересохшими губами. — Нам еще всякого достанется…
…В Казаринке узнали утром, что Черенков побывал в Громках.
— Подбирается потихоньку, — сказал Паргин не прочистившимся со сна, басовитым голосом, — от Лесной к Громкам, а там и далее…
С большей тревогой заговорили о набеге Черенкова на Громки после внезапного приезда в Казаринку дебальцевского комиссара Трифелова. Не застав Вишнякова, комиссар набросился на Сутолова:
— Отряд для чего создали? С оружием ходить — перед девками красоваться? Когда-нибудь Черенков тебя сонного спеленает! Или, надеешься, помилует — в эсерах вместе состояли?
Квадратный, рукастый, одетый в кожанку и затянутый ремнями, обычно спокойный и рассудительный, а теперь заикающийся, Трифелов был суров в гневе. Но Сутолов не сробел. Он посмотрел на Трифелова с усмешкой:
— А ты, я слышал, в урядниках состоял?
— Как это ты так можешь говорить? — вдруг опешил Трифелов.
— А ты чего прешь? Мне, можно сказать, все из твоей жизни известно. А твое отношение к борьбе с контрреволюцией неизвестно. Почему вы своими силами не вступаете в бой с отрядом Черенкова? Ему пушки и кавалерия приданы — не по нашим зубам орех. А для ваших зубов как раз подходит!
Трифелов, вскинув лобастую голову, слушал.
— А ведь ты не очень умен, — сказал он, когда Сутолов закончил. — Сидишь на телеге — не разевай зенки на то, как в паровозе колеса крутятся!
— Ты тоже не много понимаешь!
— Телеграфиста из Громков немедленно ко мне вызови! — приказал Трифелов.
Сутолов нехотя вышел, чтобы позвать Пашку. Он был зол. Зол на Трифелова, на Вишнякова, не показывающегося со вчерашнего дня, на Лиликова, затеявшего уборку угольного склада, на все порядки в Казаринке, с которыми никак нельзя было согласиться. Появившегося Пашку он толкнул в плечо и прохрипел:
— Попробуешь утаить чего, я тебя малость попытаю!..
Пашка медленно вошел в комнату, где сидел Трифелов.
Оттуда он вышел белее мела, испуганно оглядываясь и чрезмерно, по-стариковски, горбясь.
— Ну, все сказал? — спросил его Сутолов.
— Все… — тихо произнес Пашка, суетливо и робко выходя из Совета.
Среди дня вдруг пронесся слух, что, вернувшись из Совета, пытался повеситься телеграфист Пашка Павелко.
Катерина вынула его из петли и ругалась во дворе:
— Люди сами себе смерть ищут! Дурья твоя голова! Живи, как жил!..
Что могло загнать Пашку в петлю? Чем его напугал комиссар Трифелов, уехавший в Дебальцево после допроса? Пашка ведь человек легкий. В политику не вмешивался. Ему бы только бабы. Все знали, что уходил он от них легко, без сожаления, чувства вины, кажется, никогда не испытывал. Чего это он вдруг взбесился? Пытались поговорить с Катериной, но разве от нее чего-нибудь добьешься…
— Идите, — выталкивала она любопытных из своего дома. — Вам только чтоб языки почесать, а человек мучается!..
Заговаривали с Калистой Ивановной, с которой Пашка в последнее время путался. Та была каменно молчаливой за своей машинкой и выстукивала приказы Трифелова о «мобилизации народа на борьбу с черным врагом революции генералом Калединым». На вопросы не отвечала, указывая глазами на машинку.
Ранние декабрьские сумерки быстро пожирали день.
Он силился задержаться на западных буграх, возле малиновых разводов закатывающегося солнца. По тесным дворам вскоре потянулись тени, серое, облачное небо опустилось ниже, а кровавые огни терриконного пожара засветились ярче.
В Лесную выступил отряд под командованием Сутолова. Командир глядел на встречных хмуро. Прокофию Пшеничному, вышедшему проводить, сказал:
— Поставишь на Чернухинской дороге караулы. Вишнякову передашь, чтоб создавал еще один отряд…
Многие думали, что Черенкова можно ждать в поселке этой ночью.
Катерина хлопотала возле лежащего на кровати Пашки. Она прикладывала к его голове смоченный в холодной воде лоскут из полотна и смазывала гусиным жиром сдернутую веревкой кожу на шее. Оба молчали. О чем говорить? В углу, под образами, тускло светилась лампадка. Большого света она не давала, а только бросала на стены огромные, чудовищно разросшиеся тени. Двигаясь за руками Катерины, тени, кажется, шуршали, как сухая трава па сеновале. Звонко хлюпала вода в миске, где Катерина смачивала лоскут.
Широко раскрыв глаза, Пашка вдруг быстро заговорил:
— Трифелов спрашивал меня про Семена, добиваясь, не родственник ли он мне. Я сказал, что ничего не знаю про родство… Настало время — от родичей надо отказываться. А дальше, может, от себя станешь отказываться… — Пашка сожмурился и беззвучно заплакал.