— Помолчал бы уже! — Катерина вытерла слезы лоскутом.
Ей никогда не приходилось видеть Пашку таким. Всегда он ходил но земле легко, отмалчивался, когда ему говорили, что нехорошо бросать обманутую девку, и не умел чувствовать не только чужого, но и своего горя. Девки в конце концов успокаивались. Только от матерей укор. Катерина им отвечала:
— Он мне хоть и брат, да я ему — не указ. Сами договаривайтесь со своими, чтоб подол крепче держали.
А теперь бог знает, что с ним случилось. Удушил плешивого Фофу?! Это ему с перепугу показалось. Калиста Ивановна, к которой Катерина бегала на рассвете, под образами клялась, что живым остался Фофа, что увезли его из Казаринки квёлым, но живехоньким и что беспокоиться Пашке нечего. Мучит крушение дрезины? Теперь про такое думать — жизни не хватит. Пошла под откос — туда ей и дорога. После гибели Силантия и ссоры с Вишняковым Катерина смотрела на всякие крушения как на чужую беду, которая никогда не может сравниться с собственной. Разве та беда может раскровенить душу так, как ей, случалось, кровенили? «Конаться» надо, как это делают детишки, чтобы убедиться, чья рука сверху, иначе не выделить из семи бед главную. Если виноват в крушении, тогда страдай! Не молчи, сознайся.
Пашка затих. Катерина посидела возле него еще немного. А потом поднялась и вышла па мороз. Хотелось освежиться. Она набрала снега в ладони и приложила к лицу. Тяжесть, давившая затылок, отлегла. Катерина вздрогнула от озноба. Собиралась уже возвращаться в дом, когда услышала — кто-то ее зовет. Вначале подумала, что это Пашка, из комнаты. Метнулась к двери, в этот момент из-за угла кто-то вышел.
— Поесть у тебя ничего не найдется, Катерина?
«Семена-урядника голос!»
— А ты чего же прячешься, как бандит в подлеске? — спросила она строго. — Заходи, коль пожаловал…
Первой вошла в дом, соображая, что может произойти дальше с урядником, к кому он пристал после бегства из Казаринки и зачем явился. Идти в гости к родичке, когда в поселке ему показываться нельзя, — для урядника дело глупое.
Она внимательно разглядывала его при слабом свете лампадки. Оборванный, заросший, в руках узелок, с каким ходят нищие по ярмарочным дорогам, на ногах худые, истоптанные сапоги. Катерина молча достала чугунок с кашей. «Поест сухую, видать, голоден», — подумала она, ожидая, о чем он заговорит.
Семен заметил лежащего Пашку:
— Что с ним?
— Удавиться хотел, — ответила Катерина просто, будто речь шла о таком пустяке, о котором и говорить не стоит.
— Мда-а… — протянул Семен, усаживаясь на лавке.
— А ты как? — спросила Катерина, заметив, что он не раздевается, как положено в теплой хате, а только расстегивает суконный пиджак и сбрасывает шапку.
— Пришел взять кое-какое барахлишко — да и назад.
— По ночам ходишь… Гляди, тут повыставили караулы — Черенкова ожидают. Как бы тебя не словили заместо Черенкова.
— Где караулы? — живо спросил Семен.
— Я не знаю, — ответила Катерина, хотя и слышала о Чернухинской дороге.
Почему-то — она сама не могла понять — Семен ей показался другим, не таким, как раньше. Она и в прежние времена при нем не особенно распускала язык, зная его урядниковскую службу. Обида Вишнякова на нее за то, что она помогла уйти уряднику из Казаринки, тоже не забывалась. Теперь ей и вовсе не хотелось откровенничать с Семеном.
— Чего ж кашу не ешь? — спросила она, равнодушно поглядывая на его тронутые сединой, слежавшиеся под шапкой волосы, на серое, осунувшееся лицо и большие руки с припухшими пальцами. — Торопишься все…
— Хлеба поем, и хватит.
Он сосредоточенно и жадно съел кусок хлеба, попросил напиться и поднялся.
— Может, Пашку разбудить? Он спит, — сказала Катерина, пожалев все же Семена и пытаясь его задержать, чтоб не выходил на улицу, не отдохнув и не отогревшись.
— Не надо, пускай спит, — отказался Семен и, молча поклонившись, вышел из дому.
Катерина кинулась было за ним, а потом остановилась возле двери, прислушиваясь к скрипу снега под его сапогами.
— Думаешь, за барахлом явился? — услышала она Пашкин голос.
— А то и зачем еще?
— Этот может пойти на службу к Черенкову. От него лазутчиком явился, — сказал Пашка, пытаясь подняться с постели.
— Чего тебе? — тревожно спросила Катерина, возвращаясь.
— Проследить за ним надо…
— Помолчи! — остановила она его. — Не может такого быть. Это ты за Марину на него злишься. Он скупой, может, и вправду явился оставленное барахлишко разыскивать. Детям теплое надо. Сама вывозила, знаю, что многого второпях не забрали.