Катерина отделилась. Свекровь ходила к ней поначалу часто. Потом все реже. Вместе они, правда, тужили, когда пришло известие о гибели Силантия. Одна тужила, страдая и мучаясь, другая из жалости, под строгими, пригибающими глазами соседей, теряясь от неизвестности.
Вскорости свекровь умерла.
Катерина навестила ее перед смертью. Она лежала вся в белом, выпростав слабые руки из-под лоскутного покрывала и сосредоточенно, не мигая, смотрела на приближающуюся Катерину. «Прости за-ради Христа, голубиная душа… Мой, почитай, каждый день мордовал меня… а обида к старости — как ведьма, в злость обращается. Прости, Катюша…»
С этими словами и затихла.
Катерина плакала, складывая ее руки на груди и подвязывая платком отвалившуюся челюсть. Выветрилось из памяти, как поднимались эти руки к ее глазам, как шамкал беззубый рот обидные ругательства, забылось все перед тихой смертью, угомонившей несчастную женскую душу.
Широко открытыми глазами смотрела Катерина в темноту и спрашивала себя: будет ли так всегда, чтоб обиды перерастали в мстительную жестокость, или когда-то все изменится? Помимо желания сразу же вспомнился Семен. Его душила обида, когда он удирал из Казаринки, — как же так, его, урядника, заставили бежать среди ночи! Не мог простить, обозлился…
Вспомнилось, как он зверем выскочил во двор, как прыгал из стороны в сторону, пока его не настигла пуля.
— Ох, господи… — вздохнула Катерина, поднимаясь.
Засветила лампу, прикрутила коптящий фитиль. Свет упал на давно застывшую плиту, стол с неубранной посудой — холостяк ведь Пашка, — на его сапоги и шинельку, все еще не очищенную от мела после драки с Фофой. Подумала о том, что ночь скоро кончится и надо будет выходить из дому, встречаться с людьми и говорить о вчерашнем пожаре и убитом уряднике.
Вздрогнув от холода, она набросила платок, стала возиться у плиты, чтобы растопить. Дома у себя она часто поднималась среди ночи к плите. Там все было привычным. А здесь ничего не найдешь.
Пашка спит. Он так измучился, что не проснется, хоть из пушки пали. Может, и сновидений никаких, как после грозы или потопа, когда «молнии миновали и волны прошли стороной». Даже хорошо, что он спит и не мешает. Никогда так не обострялось желание побыть одной, как в эту ночь, после пожара и ухода из дома. Душа ее переполнена тревогами, никакой другой человек не смог бы объяснить их так, как она сама. В жизни ее все начиналось из прошлого. С Архипом надо поговорить… До того, как появилось это желание, пришлось вспомнить о жизни с Силантием, со свекровью, вернуться к тем дням, когда не было ничего, даже надежд.
Что же Архип? С ним не спрячешься в доме, где от людей и всего мира занавешены окна. Счастье не придет к ним в это уединение. А если и придет, то усохнет после первой же ночи, потонет в слезах и закоченеет перед молчаливой мужской гордостью.
Трудно с ним. Силантию — лишь бы она была. Сотник Коваленко со службы ушел, если бы она согласилась ехать с ним на хутор. А вот Архип… Она боялась его непреклонности, страдала оттого, что он не отдает ей всего себя, и в то же время любила его за то, что он не весь был с ней, а где-то хлопотал о другой жизни. Катерине вдруг стало ясно, что вчерашние тревоги подрубили ее глупую женскую гордость и изменили ее отношение к Архипу…
Дрова разгорелись, сквозь щели чугунной плиты блеснуло пламя. От него стало уютнее в Пашкиной холостяцкой хате. «Даже и не завтра, а сегодня я должна разыскать Архипа, — подумала Катерина. — Все остальное — лишнее…»
Послышался далекий гудок паровоза.
— Вот он и приехал… — прошептала Катерина, уверенная, что это Архип дает о себе знать.
Она быстро стала одеваться.
Пашка проснулся от шума, поднял бледное, осунувшееся лицо:
— Куда ты?
— Люди, должно, пожарище растаскивать пошли.
— Нужно оно нам…
— А что нам нужно?
— Не знаю.
Он, видимо, отоспался, набрался сил, да вот не мог понять, что происходит и почему Катерине надо торопиться.
— Пойдешь? — спросил Пашка.
— А чего ж, все тебя соборовать?
— Не помер еще.
— Только и радости, что не помер.
Пашка обиженно глядел на нее. Где-то у него, выспавшегося и ободрившегося, вдруг вспыхнула досада, что Катерина видела его слабым и болящим.
— Неизвестно, как люди на тебя посмотрят.
— Не пугай! вдруг озлилась Катерина. — Греха я не чувствую. Грех — за ягненка, а не за убитого волка! Семен сам себя погубил. Всю жизнь скалился на людей, никого не жалел. В меня стрелял! К черту его, чтоб смерть его легла печалью па мою душу!