— Дело твое… — пробормотал Пашка.
Катерина вышла на улицу, прислушалась. Зимняя рань — безмолвна. Со стороны шахты доносилось шипение паровоза. Не задерживаясь, она пошла туда. Подсушенный морозом снег сыпуч и тяжел для ходьбы. Дьявольская зима, навалилась рано, в самую пору, когда удлинялись ночи. Время первой смены пришло, а сумерки еще держатся, спит, припушенный инеем и снегами, поселок, белый, молочный дым, валящий из труб, не виден за низким синеватым туманом.
Катерина не застала Вишнякова на шахте — он ушел на пожарище. Она поговорила с Аленой.
— Муки в доме — на один день. Плохо тем, у кого детишки.
— Может, привезут откуда?
— Самим надо возить.
— Вишняков паровоз пригнал, — сообщила Алена.
— По деревням надо податься.
— Кони нужны. А вчера, слышь, сотник на своих взмыленных как балашманный гнал. В самый раз, когда пожар начался. Или боялся, что его варта горит. Вот у кого кони!
Катерина промолчала. О сотнике не хотелось говорить. С тех пор, как он приставал к ней и убил Гришку Сутолова, она не могла его видеть. Степенность утратил, лицо дышало каким-то боязливым ожиданием. Приказа об уходе, видимо, не было, и он не знал, как уйти из поселка, не нарушая законов службы. Беспокойство за себя сделало его угрюмым, нервным и пугливым.
— Пойду и я на пожарище, — сказала Катерина, непременно желая встретить Архипа, пока па него не навалились дела.
Она заметила его возле лощины. Бледный, ссутулившийся, растерянный. «Трудно ему, — вздохнула Катерина. — Мало своего несчастья — еще и людское, все перенеси, до каждой слезиночки, и никому не сознайся, что душенька болит у самого, хоть криком кричи… Нет теперь Семена, — делил он нас. Да и я будто притомилась в разлуке…»
Пожарище наполнилось гулом приглушенных голосов. Очистившееся от облаков небо поднималось сказочно голубым дымом над бескрайними снегами за поселком. Прозрачный воздух впервые за много дней открыл степь до припушенных снегом терновников. И особенно черно темнел среди ясности нового утра пепел сгоревших складов.
Вишняков, подняв плечи и наклонив голову вперед, направился в поселок.
Катерина не решилась идти за ним.
Рядом оказался Петров.
— Здорово, землячок, — сказала она отрывисто.
— Здорово, ответил Петров, — взглянув на нее исподлобья. — Одинешенька ходишь?
— А с кем же мне ходить?
— Это верно, ходить тебе не с кем, — с намеком на вчерашнее сказал Петров.
Он дернул рукавом по запотевшему лбу, подцепил ногой головешку.
— У, сколько нагорело!
Катерина твердо глядела на него. «Не зря предостерегал Пашка, — подумала она. — Не знает Петров, как со мной положено говорить… Все представляется так, как в драках бывало, — убили, а можно было и не убить. Трудно привыкнуть к войне между своими».
— Чего ж сотника не привела? — спросил Петров задиристо, не желая пасовать перед бабой. — Говорят, он затушил разведенный тобой огонь.
— Не хочет, упирается.
— Может быть, с тобой страшно.
— Чего это?
— Баба ты с зубами.
— Многих ли закусала?
— Одного достаточно.
— Жалко урядника?
— На кой ляд он мне сдался! Туда ему и дорога! А вот сотник, видишь, упирается. Заставила б забыть про зубы, кусочком сахару поманула.
— Сама позабыла, какой он на вкус, сахар.
— Ну, ить другой бы сладостью привлекла.
— Не вижу резона.
— То-то и оно!
— Он, окромя службы, ничего не желает понимать.
— А ты в оченьки загляни. Там заключено то, что службе не подвластно.
— Вражеская он сторона.
— То-то и оно! Велика ли морока для смазливой бабенки на свою сторону перемануть. Зубы тебе мешают.
— Мани сам, если зубов пет!
— Я поману, а уже того не будет, что было. Все с чего-то начинается. Тебе честь отдана — подпальщиков казнить.
— Дурак ты, прости меня господи!
Катерина отошла от Петрова. Он еще что-то проворчал ей вслед. Она не слышала, догадываясь, что не похвалу. Пашкина правота подтверждалась. Катерина знала, что бывает между людьми, — даже на пожарище не решатся говорить о подпальщике, если он уже покойник. Коротка у народа мстительная память, судить умеет только сгоряча, а когда отходит, суд ему становится противен.
…Вишняков добрел пустырем по глубокому снегу до штейгерского дома. Голову туманило. То представлялось унылое пожарище, то побитый, преданно глядящий Фатех, то мальчонка с коркой хлеба в масле, то вспыхивала надежда на лучшие времена — ведь на шахтных подъездных путях стоял под парами паровоз, то опять забирала тоска, когда он вспоминал плетущуюся по снегу Арину. Голод пугал. Не замечая поклонившейся Калисты Ивановны, он прошел в свою комнату.