— Были б руки — молоток найдется, чтоб кому подковать, — сказал он, не заботясь о смысле сказанного, а только желая ободрить себя чем-то.
Дверь открылась, показалась Калиста Ивановна.
— Вы что-то говорили? — спросила она угодливо.
«Ишь, признавать стала службу», — подумал Вишняков, соображая, что бы ей приказать.
— Говорил… Надо нашлепать одну важную бумажку. Сейчас я не могу сказать какую, — погоди чуток.
Калиста Ивановна скрылась. А он стал ожесточенно тереть лоб, стараясь придумать, какую бумажку написать. Никакие бумажки не шли в голову. Все написано-переписано — помощи трудно ждать.
Вдруг он вспомнил, зачем просил у Пономарева не один, а два паровоза, — один будет приписан к Громкам, а второй можно отправлять на другие станции. Янош, должно быть, успел проверить вагоны, стоящие в Казаринке в тупике. Надо их немедленно загрузить углем и отправить в Тулу, согласно полученной телеграмме.
— Эй, там! — позвал Вишняков.
Он не мог решить для себя, как обращаться к Фофиной крале: по имени и отчеству — велик почет, а без отчества — трудно, поскольку имя какое-то неправославное, — и кричал по-всякому: «Эй!», «Кто там есть?», «Давай сюда!». Калиста Ивановна откликалась на зов.
Дверь бесшумно открылась.
— Напиши такую штуку, — проговорил Вишняков, еще и не видя Калисты Ивановны: — «Харьков, товарищу Артему. Уголь Тулу отправлен. Добыч держим…»
— Добычу, — поправила Калиста Ивановна.
— Давай и так… «Добычу держим. Просим помощи деньгами и материалами. Председатель Казаринского Совета Вишняков».
Калиста Ивановна повторила продиктованное, как это привыкла делать, когда диктовал Феофан Юрьевич.
— Вот так, действуй, — махнул рукой Вишняков.
Но Калиста Ивановна не уходила.
— Еще что? — поднял на нее глаза Вишняков.
— О пожаре не надо?
Измученное лицо перекосилось, как от внезапной боли.
— Желаешь по всем проводам передать, что у нас склады сгорели? — свирепо сдвинув брови, спросил он. — Чтоб сам донской атаман возрадовался? Запрещаю всякие разговоры о пожаре! — стукнул кулаком по столу.
Калисту Ивановну словно ветром выдуло из комнаты. Она никогда не видела, чтоб Вишняков так сердился.
В коридор вошел Сутолов. Впервые за время работы в Совете Калиста Ивановна обрадовалась его приходу. Пусть между собой ругаются. От этих неотесанных грубиянов можно ожидать чего угодно.
Сутолов резким толчком открыл дверь. Вишняков даже вздрогнул, увидев, как он входит, по-бойцовски разведя руки. «Вот кто примется судить меня за пожар», — невесело подумал он, усаживаясь для долгого разговора.
— Здоров, — буркнул Сутолов.
— Здоров.
— Давно приехал?
— Говорили, наверно, — еще затемно.
— Я тоже на Лесной и в Громках был — патрулировали дороги.
— Плохо патрулировали, ежли урядник прошел в поселок, — упрекнул Вишняков.
Сутолов не ожидал упрека. Узнав о пожаре, он сам намеревался упрекать, требовать, а может, и обвинять Вишнякова в «измене делу революции». Ведь кому не известно, что по его приказу шахтеры больше о работе заботятся, чем об обороне? А урядника кто выпустил? А с Фофой кто недавно встречался?
— Что-то не могу понять, об чем говоришь, — задыхаясь от гнева, сказал Сутолов. — Кто-то урядника выпустил, а потом уже он стал ходить на подпал. Кто-то порядки завел, что не поймешь, война или масленица с пирогами на нас движется…
— Известно мне, о ком ты скажешь, — перебил его Вишняков. — Меня назовешь.
— А то кого же?
— Себя ты не назовешь никогда. Не можешь этого сделать.
— Да была бы моя вина! Была бы моя вина, тогда иной разговор! Стелил бы я ковры под Фофины ножки, держал бы варту при оружии, копался бы в шахте, как при мирном времени!.. — Сутолов подскочил к столу, впиваясь горящими глазами в Вишнякова. — Но не могу допустить всего этого, не могу быть изменщиком делу революции!
Вишняков выдержал его взгляд.
— А в каких гимназиях учился ты делу революции, что так здорово его знаешь? — спросил он подчеркнуто спокойно.
— Гимназиев мне не надо! Гимназии — по твоей части! Делу революции не учат, его сердцем берут! А ты где, кому сердце отдал, не знаю… — прошептал он, хватаясь на наган.
Вишняков встал и, стараясь сдержаться, прошелся по комнате. «Пальнет в спину — черт с ним, обоим полегчает…» Он резко повернулся и уперся тяжелым взглядом в Сутолова.