Архип засмеялся. Ему стало весело и радостно, как никогда в жизни, отступили прежние тяжкие годы, сколько бы их ни толпилось за плечами. Было только ощущение свежести и красоты, неожиданно объявившейся рядом.
— Спал бы уж… — прошептала она в последний раз.
Но и сама не слышала этого шепота.
Потом, положив голову на его плечо, сказала просяще:
— Позорюю часок, и иди, иди в свою революцию…
Архип глядел не мигая в потолок, где играли огненные отсветы от плиты. Он думал, что никуда теперь один не пойдет, что не в силах будет оставить Катерину, а она говорит об уходе, не веря в то, что это может случиться, как говорят о близкой смерти здоровые люди.
В глаза бил беспокойный печной огонь, а на душе было бестревожно и ясно.
28
Постояльцы выжили Стешу из горенки. С тех пор, как они появились ночью в сопровождении усатого крикливого казака, она ютилась в кладовой. Пыталась уйти в Казаринку, да отец строго-настрого запретил. Он будто рехнулся, не только боясь ее ухода, но и того, чтобы к ним не забрел кто-нибудь посторонний. На осмотр путей перестал ходить. Как-то вышел и сразу же вернулся, тревожно шаря глазами по углам и спрашивая у Стеши:
— Никого не видела?
Стеша понимала, что боится он всего из-за постояльцев. В ту ночь, когда они явились, отец вместе с немцем стащил ящики в подвал. Потом долго о чем-то говорили. Отец запер подвал на замок и отдал ключ немцу. Стеша знала, что этот замок с одним ключом, и удивилась, почему отец отдал его. Дитрих запрятал ключ поглубже в карман, вглядываясь в лицо Трофима.
— Надеюсь, никто не взломает замок?
— Кому нужно…
Стеша заметила, что отец отвечал неуверенно, даже боязливо. Видно, немец настращал, заставил его против воли спрятать ящики. Она с облегчением вздохнула, когда казак усадил Дитриха в сани, собираясь везти в Ново-Петровку. Но казак нагнал новую тревогу:
— Загорится ваш курень, гляди не засиживайся, — бабахнет так, что ты в одну сторону, а валенки твои в другую. Патроны там, мне это точно известно!..
Укладываясь в кладовке, Стеша крестилась, моля бога, чтобы курильщики не подожгли случайно дом.
Фофа почернел, зарос бородой, ходил по комнатам, прислушиваясь к чему-то, казался совсем слабым. Другой, которого так же, как и Фофу, снимали с саней, был не лучше. Стеша молча приносила им еду и молча убирала пустую посуду. К их разговорам не прислушивалась. Она только заметила, что оба они поглядывают на дверь и, кажется, постоянно ждут чьего-то прихода.
Стеша не могла подавить в себе тревоги. Отец сказал ей, будто в Казаринке был пожар. А что сгорело — неизвестно. Поезда не приходили, люди мимо не проезжали, — с ума сойдешь. Дальше двора — не ходи. Раньше зари — не вставай. А вечером ложись рано, чтоб не жечь керосин — «кто знает, что еще будет».
Озверел отец совсем. В окно не давал выглядывать:
— Чего ты там не видела?
— Горлинка будто пролетела…
— Откуда горлинка? В зимнюю пору они к ригам жмутся.
— Точно, горлинка! — припадая лицом к стеклу, воскликнула Стеша. — Перья как спелая вишня…
Трофим грубо отвел ее от окна:
— Нашла невидаль!
Стеша забилась в угол, заплакала. Отец не замечал ее обиды. Насупив брови, сгорбившись на табуретке, он тачал сапоги и что-то ворчал себе в бороду. Стеша с ненавистью поглядывала на него, на его плечи, острые, как у постящегося отшельника, на спутавшиеся волосы, на разведенные локти, как будто он собирался ими расталкивать людей.
— Чего ты меня словно в остроге держишь? — спросила она.
— Нечего сейчас шляться.
— С бельем меня ждут.
— Походют и в нестираном.
— В Совет пойдут жаловаться, все равно истребуют.
— Не твоего ума дело. Отец сказал — слушайся!
Стеша замолчала, вытирая платком слезы на щеках.
Ей вспомнилась мать, как она страдала с ним, ее крики и его приглушенное ворчание:
— Глупа ты отроду была. Дом на мне держится. То, что я сделаю, то и правда. От тебя не уйду — дите у нас. А свободу мне не урезай, иначе озлюсь и побью!..
Не забывалось, как отец ударил мать кулаком по спине за то, что прощербила чугунок.
— Не сохраняешь, а только портишь!
Длинная борода закрывала костистую грудь, серые птичьи глаза прятались под густыми бровями, весь он был волосат, даже на кончике носа росли волосы. Страшен был. Но — отец. Страх перед родителями долго не живет и не всегда помнится.
Стеша решила при удобном случае бежать из дома.
Удобный случай подвернулся, когда на санях подкатил к дому Андрей Косицкий, тот самый хохол, которого она видела вместе с ночными приезжими. Трофим его принял. Коня, правда, заставил распрячь и завести в сарай: