— Дас герц блютет мир!..
Франц, приблизившись к Стеше, перевел:
— Он гово-орит: сердце кровь льется…
Стеша поглядела па узкую, впалую грудь говорившего, — где там еще кровь найдется, чтобы литься? Стеша догадывалась, что оба уговаривали пленных сделать что-то такое, о чем эти пока не думали и не так легко могли согласиться.
Каллаи закончил, нагло вглядываясь в лица. А лица ничего не выражали — ни сочувствия, ни согласия, ни осуждения. Пленные молчали. Они молчали так, как молчат при выборе дороги в дремучем лесу, — каждая неизвестно куда ведет, и каждая может оказаться той самой, которая нужна. Янош напряженно улыбался. Стеша следила за Яношем. Ей показалось, что и другие ждут его решения. Он не находил его и, может, посмеивался над двумя левыми валенками своего земляка, чтоб не сробеть перед его наглостью.
Вдруг лицо его стало серьезным. Он поднял руку и попросил внимания.
— Я бу-уду говори-ить по-русски, — сказал он, повернувшись к Стеше. — Кедвес вендегинк Стеш-ша заставляет нас бы-ыть… как его?.. елозекени — вежливый… Идти домой мне… как это?.. нельзя… Вишняков дал паровоз, я — ремонт вагоны… Везти уголь Тулу, приказ Ленин!
Брови его вздернулись, открывая горящие беспокойством глаза.
— Тэбя-а революшч ждет дома-а! — сказал в наступившей тишине Каллаи. — Мегчални!
Янош побледнел.
— Сазадош Каллаи, — повернулся он к Стеше, — говорит: измена!.. Как это сказать? — поднял он сузившиеся глаза кверху. — Серелем… Нет, не так! Не было любовь — не было измена! Кому измена? — сдержанно спросил он у Каллаи…
Тот с ненавистью посмотрел на пего:
— Большеви-ик!
— Иген! Да, да, большевик! — громко воскликнул Янош.
Пленные зашумели:
— Добро, болшевик!
— Бардзо зобовьязани пану!
— Як зе его именуете?
— Швиль!
— Что есть швиль?
Франц сбросил ботинок, обутый на босу ногу, и указал пальцем на желтую мозоль, приставшую к искривленному мизинцу.
— Это есть швиль! — заявил он под общий хохот.
Каллаи побледнел. Ему трудно было снести обиду. Произошло не так, как он предполагал. Это уже были не солдаты, а черная, грубая, неудержимая шахтерня.
Стеша, только что видевшая их доброту, теперь тревожно приглядывалась к смеющимся лицам со злыми, неподвижными глазами. Чего доброго, они примутся бить офицерика в двух левых валенках. Уж больно он задирист. А шейка тоненькая, как у худого петуха, пальцы, как у больного, давно не бравшегося за работу.
Сазадош Кодаи, такой же бледный и растерянный, как и человек, которого он привел, вдруг поднял дрожащую Руку и попросил тишины:
— Нас ждет родина!
— Как имени родина? Австрия? Чехия? Сербия?
Штепан вышел на свободное место, образовавшееся между Кодаи, Каллаи и военнопленными, неожиданно прихлопнул себя по ляжкам и запел, притопывая:
поддержал густым басом Милован.
понеслось со смехом на все голоса.
Кодаи и Каллаи отступили на шаг к двери. Но дорогу им преградил метнувшийся к ним Янош.
— Не надо уд-дирать! — сказал он хриплым голосом.
Наступила тишина.
— Катона Боноски… — прошептал до синевы бледными губами Кодаи. — Как вы хотите, я скажу вам по-русски… Как руководитель, на основании принятой нами присяги я вам приказываю подчиниться — собираться в колонну, чтобы через час выступить из Казаринки.
У Стеши все похолодело: вот о чем говорил им офицерик в двух левых валенках! Не может быть, чтоб Янош и все они подчинились и через час ушли!
— Приказ нада! — глухо потребовал Янош.
— Мы не можем в этих условиях отказываться от этической стороны присяги, — быстро заговорил Кодаи. — Руководитель может отдавать устные приказы во исполнение принятой присяги. Такова формула присяги!
— Один момент! — вскричал Франц. — Мы даваль присягу в один условий, а здесь — другой условий.
— В нарушение присяги вы приняли участие в местных органах самоуправления, — сухо проговорил Кодаи. — Теперь вы можете осмелиться нарушить ее дальше — вступить в воинское формирование местных органов самоуправления. В этом случае я не могу вам обещать освобождения от ответственности…