Ему не дали говорить. Милован подскочил к нему и закричал в лицо:
— Вешалка? Крвник! Моей крвни?.. На! — Он сунул ему дулю под нос.
Кодаи откинул голову назад.
— Катона! — успел закричать он. — Я не палач, я солдат!..
На него и Каллаи набросились и связали. Стеша испуганно прижалась к нарам. Запыхавшиеся в борьбе пленные медленно расступились. Франц потерял очки и шарил по проходу руками. Штепан поднял их, заметив возле двух левых валенок.
— Данке… — поблагодарил Франц.
Стеша посмотрела на Яноша, стоявшего прямо, твердо, с хмурым лицом, потемневшим и строгим. Ей показалось, он собирается убивать связанных. Стеша закричала:
— Отпустите их! Они — люди!..
Янош метнул на нее вопросительный взгляд. Другие тоже посмотрели в ее сторону. Стеша смущенно замолчала.
— Катона! — сказал Янош спокойно, как будто и не слышал Стеши. — Сазадош Каллаи раньше был в бараке…
Тихо, не торопясь, он начал рассказывать, как однажды ночью случайно подслушал разговор двух сазадошей. Дальше он говорил, что сазадош Кодаи скрыл от солдат тайный приход Каллаи. Янош сыпал русскими и немецкими словами, Стеше трудно было его понять. Она понимала — венгры-офицеры замышляли дурное против военнопленных. Они собирались перевести их на Дон, а там, может быть, передать под начало генерала Каледина. Донской атаман обещал снабдить их оружием и обмундированием.
— Катона! — спросил Янош. — Присяга кесарю — нет кандалы нам?
— Тако!
— Йа!..
— Катона, — сказал Янош, указывая глазами на связанных, — им дорога не будет мешать. Они идут сами, без нас, Милован — конвой, в степпе!
Милован кивнул головой, соглашаясь выполнить приказ.
— Сазадош! Фелални! — скомандовал Янош.
Оба связанных с трудом, но торопливо встали.
— Милован! Один сухарь — ему, ему, — указал он на Кодаи и Каллаи. — Сазадош! Шагом ать!..
Связанные по рукам, Кодаи и Каллаи, вытянув шеи, пошли прочь из барака.
— Чисто гуси… — прошептала Стеша, обрадованная, что все закончилось благополучно и они уходят.
— Луд! — вдруг засмеялся Янош. — Гуси — луд! Сазадош Кодаи — лудиордож!
Пленные пошли к выходу.
Смеркалось. Далекие облака на закате закрывали пол-неба темной лиловой полоской. От одного вида их было холодно. Иногда срывался ветер и сыпал на расчищенную дорогу снежную пыль. Она быстро заполняла старые следы и делала их незаметными.
На дороге появились свежие следы: здесь, в сопровождении высокого, неуклюжего в брезентовой спецовке Милована, прошли Кодаи и Каллаи. Следы валяных сапог сразу же заносило поземкой. Ветер будто ждал их ухода, подхватывал облачка снега и засыпал дорогу, стирая последнюю память по сазадошам.
— В степи зимно, — сказала Стеша, — не позамерзли бы…
— Аш, Стеш-ше, Стеш-ше, — проговорил с укором Штепан, — тебе всех жаль!.. Добро сердце имешь. А сердце надо — верно, чтобы друг — любил, враг — ненавидел!
— Мне и волка бывает жалко.
Янош укоризненно покачал головой. Его армейская шапка с примятым козырьком сползла па затылок. Щеки горели от холода и волнения.
— Нет волк, Стеш-ше! — весело заорал Штепан. — Волк — пошел! — указал он в лилово-белую вечернюю степь.
Девушка поглядела в затуманенную степную даль, как будто и в самом деле в эту даль безвозвратно уходил и волк и волчья злость, а в бараках и во всем поселке оставалась лишь одна доброта. Ей хотелось, чтоб на свете были только доброта и счастье. Уход сазадошей избавлял от опасений, что и пленные уйдут и тайная надежда на счастье с Яношем исчезнет. Нет, они не оставят ее! Им здесь весело и интересно. Они не поддались на сладкие уговоры офицеров, рассказывающих, наверно, какие красивые и богатые девушки ожидают их на родине. Стеша улыбнулась. Может быть, и она не хуже этих девушек. Стеше больно было глядеть на свои худые, трижды подшитые валенки, суконное пальтишко, выцветший платок, связанный из грубой шерсти, — ей бы легкую и мягкую одежду, подобную той, в какой выходили гулять в Ново-Петровскую балку инженерские барышни. Она не замечала на плоских крышах опрокинутых старых ведер, пристроенных вместо труб, не видела маленьких окон в домах — как будто но для людей, а для земляных кротов.
— К Катерине собиралась ночевать, — сказала она. — А одной страшно идти по всему поселку. — И с надеждой посмотрела на Яноша.
— Катона! — вдруг вскричал Янош, строго посмотрев на всех стоящих. — Цузаммен!.. Р-раз! Вме-сте! Идем!..
Недоверчиво оглядываясь, Стеша медленно зашагала в сторону поселка. И вдруг увидела — пленные идут вслед за ней. У Стеши дух захватило от волнения. Она шла, вытянувшись в струну, как ходят по узким бревнам, боясь пошатнуться. Выскочили из головы изгнанные сазадоши, забылись суровый отец, гудящая далекими голосами степь и тот немец-постоялец, который тянул ее к себе, исчезло все гадкое, что мучительно давило ее.