За спиной послышалось, как Штепан запевает недопетую песню:
Не понимая, о чем Штепан поет, а почувствовав озорную радость, Стеша начала подпевать:
Она удивлялась своему голосу в строе мужских голосов. Никогда ей не приходилось петь вместе с мужиками. Все больше она распевала одинокие протяжные донские песни, ни к кому не подлаживаясь. А теперь надо было, чтоб получалось складно вместе со всеми.
Показались первые ограды и дома. Стеша и глазом не повела на одиноких прохожих, не оглядывалась на открывающиеся двери. Впереди простиралась широкая, свободная улица, по которой надо было пройти, чтоб всем стало весело.
Штепан запевал:
высоко подтянула Стеша.
К колонне пристроился Миха с ватагой ребятишек.
Миха тоже стал выкрикивать вместе со всеми остальными:
— Показались немцы! — проворчала Арина, пытаясь за руку оттянуть Миху от идущих.
— Не мешайте, мама!
— Знаешь, что поешь? Глупость какую-то!
— А тебе не все равно? — остановил ее Кузьма.
— Совсем от рук отбился малый!
Кузьма не ответил, вприщур разглядывая пленных и стараясь понять, чего это они вышли на улицу с песней да еще Стешу с собой прихватили.
— Ишь вышагивает, бесстыжая! — бросила Варвара.
Кузьма спросил у Яноша:
— Чего это вы разгулялись?
— Чего есть «разгулялись»?
Кузьма притопнул каблуком и показал, что значит русское слово «разгулялись».
— А-а, — понятливо протянул Янош. — Форрадалом! Револушч! Долой сазадош Кодаи! Долой сазадош Каллаи! Вива Стеш-ша! — засмеялся он. — Вива Казаринка! Вива шахтерня!..
Янош пошел от Катерининого дома свободной, размашистой походкой.
В серой вечерней мгле все быстро терялось из виду. Потерялся и Миха. В той стороне, куда он ушел с пленными, волнами тянулись сугробы, высокой горой поднимался терриконник, шипел избытком пара пригнанный Вишняковым паровоз.
— Опять чего-то жди к ночи, — вздохнула Варвара.
— Долго жили бесшумно, пора и иначе пожить, — ответил Кузьма и пошел прочь.
Ему было тревожно стоять возле Катерининого двора, где он застрелил урядника. «А Варвара — дура, ничего понять не может…»
29
Трофим спешил домой, идя по железнодорожному полотну не оглядываясь. Поэтому и не заметил саней со Стешей. Шел, по привычке не поднимая головы, — что шпалы да костыли, не надо ли менять? Горбили его и постояльцы, — как с ними быть? Трофим был хитер. С шахтерским Советом, однако, долго не удастся хитрить. Лучше держаться в стороне. К нелюдимости его привыкли. Вся жизнь прошла «на отшибе», в постоянной вражде с людьми. Он ушел из поселка мальчиком, вместе с отцом, избитым в Александровской слободе за торговлю перепревшими хомутами. «Свое» неизменно заслоняло перед ним «людское». Лиликов говорил о «службе народу». А Трофим служил не народу, а себе, хотел сохранить старую службу на дороге и не думать ни о чем другом.
План был таков: Лиликову сообщить о Дитрихе и постояльцах, у Дитриха взять обещанные деньги и в драку не вмешиваться, пускай сами повоюют.
Пока от Дитриха прибыль не большая — дает понемногу. Но в ящиках, что в погребе, видать, есть деньга. Взять-то ее боязно: а вдруг старая власть вернется и спросит? Открыть Лиликову все секреты — тоже никакого резона: возьмут и спасибо не скажут. «Зажали, притиснули, проклятые…» При последней встрече Лиликов сказал: «Возместим расходы на содержание, а поклоны тебе пошлют за этого волка не только наши овцы, а и приазовские, и придонские, и приднепровские…» При этом Лиликов засмеялся, будто уже поймал этого волка в обычный заячий капкан и ждет, пока он сдохнет. Шахтеры умные. Они могут кого угодно обвести вокруг пальца. Дитрих, как будто догадываясь об их хитрости, в последние дни забеспокоился. Приехал на час проверить, цел ли замок на подвале, и уехал, сказав при отъезде угрюмо: «Засиделся я в ваших краях… пора уезжать». Трофим промолчал. А он еще добавил: «Надеюсь, Трофим, подвал ты никому не откроешь?» Трофим кивнул головой. Дитрих наклонился к нему с козел и произнес тихо: «За службу я плачу щедро…» И жалко улыбнулся, словно прося Трофима, чтоб он отпустил его из этих краев. От Дитриха хорошо пахло, во рту блестел золотой зуб, подшитые кожей войлочные сапоги мягко облегали полные ноги, в руках он держал новые, незадерганные вожжи. Трофим все же верил, что Дитрих заплатит щедро.