Дитрих взглянул на подпись внизу — «Андрей Косицкий». Рассуждающий поэт! Он тоже пытается понять Вишнякова.
«Национальное» мало занимало Дитриха. Он подумал что неплохо было бы отправить эту статейку Косицкого с соответствующей припиской комиссару Трифелову, осуществляющему контроль над Казаринкой. Пусть Трифелов почитает, как оценивает Вишнякова вражеская большевикам печать.
При этом он с облегчением подумал, что определил навсегда свое отношение к Вишнякову как отношение крайне враждебное, допускающее любые приемы борьбы. Ведь они были носителями разных идей собственности и не могли существовать одновременно — кто-то должен был умереть.
— Идите за мной, — сказал Дитрих женщине, когда подошел час прихода поезда.
— Зачем? — тихо спросила она.
Дитрих не мог объяснить: на него уставились внимательные глаза сидящих вблизи людей.
— Я хочу вам передать кое-что…
Женщина не пошла — она его боялась.
— Кто вы? — спросил Дитрих.
— Я жена военного.
— Кто он?
— Полковник царской армии Раич.
— Вот как! — неопределенно произнес Дитрих и вышел из вокзала: пришлось бы что-то врать о полковнике — надоело.
А потом, уже из окна вагона, он увидел ее, мечущуюся по перрону.
— Я тебе, дурья башка, говорю, — рокотал чей-то бас за дощатой перегородкой, — кости береги! Мясо уйдет — наживешь. А кости подломают — ложись и помирай!..
«Да, береги свои кости, — подумал Дитрих, радуясь, что ему удалось пробраться в вагон. — Береги, если можешь сберечь…» — мысленно сказал он женщине.
Торопясь сесть в поезд, он все же успел сунуть в почтовый ящик пакет на имя Трифелова. В пакете — газетка с корреспонденцией Косицкого о Казаринке и председателе Совета Вишнякове.
Провожаемый криками и бранью оставшихся на перроне, поезд медленно двинулся вперед. Дитрих уже не искал глазами жену полковника Раича. Он думал, как может отразиться на положении Вишнякова то, что о нем пишут в антибольшевистских газетах. «Во всяком случае, они не пройдут мимо этих писаний…» — утешал себя Дитрих, прислушиваясь к учащающемуся перестуку колес, к возбужденным голосам пассажиров.
Вскоре в вагоне потемнело. Приближалась ночь. Голоса становились тише. Никто, однако, не сидел спокойно. Дитрих брезгливо косился на своих соседей, наверно обовшивевших, мычавших в полудреме и вздыхающих, как перед смертью. Ему злорадно подумалось, что у всех Вишняковых, которые есть у большевиков, глотка разорвется, пока они успокоят и пристроят к работе этот устремившийся в поездки народ.
В Казаринке шумели до глубокой ночи.
Пленные разбрелись по поселку, обсуждая случай с сазадошами. Шахтеры разговаривали громче обычного: чужой язык иному как глухота, авось криком ее пробьешь. Пленные отвечали потише, посмеивались и чаще всего употребляли слово «хорошо». Хорошо — Совет, хорошо — революция, хорошо — бить капиталистов и генералов.
— Все им хорошо, — задумчиво шептала Арина, вернувшаяся из Ново-Петровки ни с чем.
Было немало радости и удивления, что и любящие порядок «немцы» взбунтовались. Пожар как будто выжег надежды на гордое, свободное житье. А «немцы» вернули эти надежды, вытолкав в ночную степь своих сазадошей. Они не побоялись связать свою судьбу с поселковыми, хотя и голод стоит у порога, и Черепков шастает по степи с карательным отрядом.
Я те скажу, — докладывал Аверкий, — весь немец вскорости за нами пойдет. Куда ему деться? Тож свой царь в кишку дует, а царица с распутными парнями таскается. Тот немец тоже с головой!..
Слухи о «том немце», армии, занимающей фронт, готовой в любое время пойти в наступление, тоже беспокоили. Газеты в Казаринку приходили редко. Те, которые приходили, были полны тревожных сообщений о переговорах в Бресте. Что-то там не ладилось: немцы будто бы не желали подписывать мирный договор с одной Россией, а настаивали, чтоб его подписали все союзники. А союзников ждать нечего — они продолжают воевать и выхода России из войны не признают и признавать не желают. Украинская республика послала на переговоры в Брест свою делегацию. С этой делегацией немцы ладят лучше, чем с делегацией Совнаркома. В одной газете было даже сообщение, будто германский генерал Гофман пригрозил наступлением на Россию, если она будет угрожать власти Центральной Рады.