— Покупать надо, — ответил Вишняков. — Часть угля можем выделить для продажи населению — в кузницы, богатым мужикам на отопление. Везти надо в деревню. Кто повезет? Наших мужиков отпускать в поездки никак нельзя: рабочие и военные руки нужны, да и не проехать им мимо казачьих кордонов.
— У нас бабы еще есть, — заметила Катерина.
— Чего бабы? — спросил Вишняков. — Если уж браться, так на всю силу. Дело опасное. Может случиться, Черенков завернет к себе во двор сани.
— Неужели мы такие худые, что ни на ком черенковский глаз не задержится?
— О-о! — загоготал Штепан. — Добре, добре!
— Красоты нашей не признаете? — расходилась Катерина.
— Погоди! — остановил ее Вишняков. — Я это не для смеху-веселья.
— Проведем, обманем! Верно говорю, Стеша? Завтра же грузите сани, а мы, бабы, повезем. Где продадим за деньги, где на хлеб променяем — это уж наше дело!
Вишняков во все глаза смотрел на Катерину, как она, распаляясь, продолжала:
— Штепан говорит: всюду хлеб о двух корках. А про нас, то и о десяти! Где прямиком, а где хитростью — лучше нас никто этого не сделает. Или ты Петрова снарядишь? Пропьет, прогуляет и уголь и сани! Пиши сразу же в отряд, — потребовала она, — меня, Стешу, Варвару — пускай меньше по Казаринке сплетен носит, Арину Паргину — для того, чтоб дело святее казалось. А из мужиков — хомуты править Филимона давай. Кузьма его расстрелом напугал, мы его в дороге отходим. А он нужон, чтоб торговлю с мужиками вести… Пиши, пиши, или ты не носишь с собой канцелярии?
Вишняков довольно посмеивался. Он не очень верил, что случится именно так, как предлагает Катерина. Было радостно, что ее будто подменил кто. Куда-то далеко отошло то время, когда озорная бабенка секла смехом его жизнь и обещала постирать бельишко после «всяких революционных походов». Стирает уже. Походы не закончились, а стирает. Да еще и разговоры ведет при этом, от которых легче на душе. Гляди, так и совсем весело станет жить на свете…
Студеная ночь принимала нашумевшихся вволю гостей, внезапной тишиной возвращая к раздумьям о трудном времени. Раздумьям этим было тесно. Ведь в Казаринке, как и в каждом шахтерском поселке, если уж темно, то темно, как в шахте. А если появлялась хоть слабая надежда, то светилась она, словно огонек в завале, — ярко и ободряюще. Жизнь у каждого шахтера редко озарялась радостью, — руби уголь, упирайся плечами в каменное небо кровли и не смей любоваться голубым небом, глотай штыб на полную грудь и задыхайся от чахотки, ложись в безвестную могилу, когда пройдешь через эти мучения. Жизнь эта была жадна ко всему, что обещало ей хоть малые радости.
Утром народ повалил к Совету.
Вишняков сидел возле окна, встречая каждого внимательным взглядом.
Явившийся после похмелья Петров заметил этот взгляд, вытер губы и прошептал:
— Будто в пост говядину на губах заметил…
Вишняков продолжал смотреть на него.
— Ты меня в отряд не посылай! — вскричал Петров.
— Все у нас по желанию делается.
— А уставился так, будто вдавливаешь меня в это дело! — засмеялся Петров.
Сутолов сообщил об обещании Трифелова приехать к вечеру. Взглянуть в глаза Вишнякову не решился.
— Давай встречай! — без интереса сказал Вишняков. — Чего ему надо?
— Не знаю, — тихо ответил Сутолов.
— А, Филимон! — оставив его, закричал вошедшему кабатчику Вишняков.
Сутолов отошел. А Вишняков будто сразу же забыл и о нем и о Трифелове.
Встречал то одного, то другого, что-то там кричал третьему. Подбродок гладко выбрит. Раньше, бывало, внизу оставались кустики щетины, а теперь до синевы гладко. Гимнастерка выстирана, воротничок приглажен. «Катерина холит…» — вспомнил Сутолов Варварину приметку о Вишнякове.
— Ящики ты выкинь! — доказывал Вишняков Филимону. — Ящику никто не поверит. А ведро — каждому известно. На ведро цену назначай!
Не замечаемый никем, Сутолов вышел.
В коридоре до него долетело:
— За каждый пуд угля будешь отвечать. Выдаст уголь Алимов — перед ним и ответ держать!
Голос басовитый. Сутолов передернул плечами, как будто ему стало одиноко и неуютно от этого голоса. «Ох, гад тебе в ребро!» — неизвестно кого ругая, шел дальше, па улицу, Сутолов.
— Гляди, товарищ Катерина Рубцова! — послышалось последнее, радостное.
А дальше уже без него:
— Не учи ученую!
— А где тебя учили торговые дела вести?
— Подумаешь, премудрость! Главное — не укради!
— Это я знаю, что ты не украдешь. А много ли привезешь?
— Отстань! Иди ты к лешему!