За легкой снежной поземкой виднелись и дворы, и дальние бараки, и старый карагач на юру, левее Благодатовки, и расплывшийся книзу башлык терриконика, и люди на широком шахтном дворе. Шахтерки их чернели па зимней белизне. Катерина заскрипела задубелыми валенками, успокоенно прислушиваясь, как повизгивает снег у нее под ногами, словно старые половицы скрипят. «Все уйдет и забудется, — думала она. — Свадьба состоится, и новоселье будет…» Радость близкая, возможная. И все же в глаза лезли убожество, бедность, страшно подумать, как продержаться до весны и устоять перед снежными бурями.
Уголь в вагоны таскали носилками. От того места, где шла погрузка, тянулась черная полоса пыли. Лица темные, словно обуглившиеся. Спины, согнутые от усталости. Голоса хриплые, возбужденные.
— Дырки покрыли заплатами. А на ося глядели?
— Чего им сделается? Смазку надо дать хорошую!
— Два месяца, почитай, простояли на отдыхе!
— Вишняков Архип нашел!
— Ежели Катерину нашел, то вагоны мудрено ли!
Катерина быстро пошла дальше, туда, где должны готовить сани для поездки в деревню. Пересуды о ней и Вишнякове не обижали, — пускай всем будет известно, что они сошлись с Архипом. Кто бы чего ни говорил, словами ничего не изменишь. Слова рвут слабое, а сильное — ласкают. Не забудешь той ночи, когда она пришла к нему. Эта ночь, украшенная кровавыми печными отсветами, беспечная и отрешенная, была необходимой в ее жизни. Катерина не стыдилась ее. Большая любовь не стыдится огласки.
В мастерской было шумно — стучали молотками, пилили, строгали. В дымном полумраке, возле закопченного, с наледью, окна Катерина увидела Франца, а дальше, возле низкого слесарного стола, — Миху и двух ребятишек Петрова, Ивана и Сашку. Франц вырубал из листов железа лопаты, а ребятишки выравнивали их молотками и очищали напильниками от ржавчины. В дальнем углу курился горн. Возле него орудовал длинными щипцами Милован. На темном лице блестели белки глаз. Заметив поставленный торцом обрубок сосны, Катерина села на него, не желая мешать работающим.
Время от времени мастерская оглашалась восклицаниями Франца и Михи:
— Махен, Миха!
— Йа, махен!
Петровы при этом почтительно поглядывали на Миху. У рыжего Сашки блестело под носом: некогда подумать о себе. Миха толкнул его в бок:
— Пазе вытиразе!
Сашка с ужасом повел на Миху глазами.
— Нос вытри! — потребовал Миха.
Сашка быстро дернул рукавом по носу. Немецкий говор его подавлял.
— Махен, Миха! — снова крикнул Франц.
— Йа, махен!..
Сашка бросился тереть щеткой заготовку, засуетился и свалил две другие заготовки па пол. Металл загремел, Сашка побледнел от испуга.
— Балда, — выругался Миха.
Слава богу, не по-немецки, а по-русски. Сашка даже огрызнулся:
— Мало ли, бывает…
У выхода лежало десятка три готовых, синеющих от прокалки лопат. В петле из проволоки висело столько же тяпок.
— Гутен таг, фрау Катерина! — прервав работу, вскричал Франц. — Все порядке!. Можем грузить вар… как его по-русски?
— По-русски, — отозвался Миха, сдвинув едва заметные полоски бровей, — вар есть товар!
— Гут, гут, Миха! — похвалил Франц.
Миха кивнул головой. Петровы ребята, угнетенные его превосходством, подавленно потупились. Катерина подумала: хорошо, что Миха привел их в мастерскую. Не сидят дома, не ждут загнанно, когда явится отец и спьяна примется драть за уши.
Жизнь-то ребячья на шахте не очень ласкова, да и гладят-то ребят не мягкими, а жесткими ладонями в окаменевших мозолях.
— Выедем завтра на рассвете, — объявила Катерина, обращаясь к Францу и ребятам. — Пускай тут все лежит, мы сами погрузим.
— Выполняем приказ Вишнякоф, — блестя очками, сказал Франц. — Не сазадош Кодаи, а Вишнякоф! — повторил он, считая это очень важным.
Франц говорил о приказе с уважением, не допуская того, что он не может быть выполнен. Катерина горделиво вскинула голову и усмехнулась. Она только теперь поняла, что у нее, как у тех ребят Петрова, что-то удивительно круто изменилось в жизни. Франц это понимает: виду не подавал, что знал ее прачкой, сдавал белье и никогда не говорил с ней о шахтной работе.
— Счастливо вам оставаться! — попрощалась Катерина и вышла из мастерской.
В лицо после угарного чада пьяняще ударило свежим воздухом. Всюду было знакомое — потемневшие горбыли худых шахтных сараев, проржавелый хлам во дворе, шаркающие отяжелевшими ногами шахтеры, почерневшие от угольной пыли рамы в окнах управленческого дома, похоронная чернота утрамбованных заштыбленными подошвами тропинок. А на душе было бодро, спокойно и весело.