— Которого Филимона? — спросил Трифелов.
— Обожди, не перебивай! — отмахнулся разошедшийся Вишняков. — Я ведь знаю, по какой причине ты спрашиваешь. Сумнительный для тебя человек Филимон. А мы его испытаем! Кривобок, плут, а в нужную минуту, когда торопиться придется, и он уздечку для твоего коня вынесет. Ты поскачешь, Филимон остается, а услуга с уздечкой будет своевременной. Такого я понятия на сей счет…
Вишняков возбужденно глядел на Трифелова.
— Небось думаешь, что язык у меня длиннее щучьего, — смущенно сказал он.
— Чего ж извиняешься? — приблизился Трифелов к нему. — Слушать тебя интересно. Понятия твои, я думаю, не расходятся с понятиями революционного долга. Только не надо забывать, что помимо Казаринского рудника есть и другие рудники…
— Ты это о чем? — настороженно спросил Вишняков.
— А о том, что приехал я к тебе не только для того, чтобы приятные разговоры вести.
— Значит, слушал по обязанности? — обиженно спросил Вишняков.
— Обожди, не спеши! Товарищ Артем ждет прибытия в Харьков хоть малого состава угля из Донбасса, Бойкого товарища надо послать сопровождающим эшелона. От имени всех рудников и шахтеров.
— Кого же ты предлагаешь? Меня? — бледнея, спросил Вишняков. — Это за речь мою перед тобой?
— Товарища, который думает, что советская власть — это не только шашкой махать, а и землю пахать.
— Сымаете?
— Снимаем на время.
Вишняков нахмурился: не предполагал он, что их откровенная встреча может закончиться так.
— Плохого тебе никто не желает, — торопливо, словно прося прощения, произнес Трифелов. — Как ни трудно отрывать людей от живого дела, мы обязаны послать. Дебальцевский ревком тоже согласен. Среди нас нет другого такого человека, кто бы так яростно доказывал необходимость работы шахт для нужд советской власти.
— Давай, давай говори, — глухо произнес Вишняков.
— Лукавства тут нет никакого, — горячо продолжал Трифелов. — Отправишься вместе с эшелоном угля. На время твоего отсутствия в Совете будет председательствовать Сутолов. Ты не против?
— Чего ж, давай Сутолова…
— Вот и хорошо, что ты не возражаешь… Все остальные останутся на своих местах. Варту мы, ясное дело, разоружим. Телеграфиста отправь на Громки, иначе я его арестую. Терпеть не могу людей, с перепугу хватающих обидчиков за горло. Все — с перепугу или от большой лени. Из таких получаются или анархисты, или проповедники, или бузотеры…
У Вишнякова пропал интерес ко всему. Он не слушал Трифелова. Зачем слушать? Известно, что Пашка бузотер.
— Поедешь или останешься до утра? — спросил он у Трифелова.
— Поеду, некогда засиживаться.
— Гляди, волки в степи! — предостерег Вишняков.
Он почему-то избегал взгляда Трифелова. Вероятно, потому, что дебальцевский комиссар обидел его своим предложением сопровождать эшелон в Харьков, да еще и по той причине, что пропустил мимо ушей и оставил без ответа многое из того, о чем говорил ему Вишняков. «Значит, желает, чтоб я уехал», — решил Вишняков, расхаживая по комнате.
Трифелов ответил ему:
— Волки комиссаров боятся!
— Скажи лучше: минулось то время, когда волками пугали! — заметил Вишняков. — Жили все одними и теми же страхами — волки да разбойники. Вспоминали старое, если ничего нового не случалось. А теперь — каждый день новое… На черенковский разъезд можешь напороться. Ночуй здесь!
Уложил он его в своем доме. А сам пошел к Катерине. Чего теперь прятаться? Последняя ночь…
На пути встретил Сутолова. Сообщил, что Трифелов ночует у него. О своем отъезде промолчал — потом узнает. Сутолов ждал, однако, отвернув воротник. Вишняков догадался, что ему, может, и известна причина внезапного появления Трифелова. А если так, то и тем более рассказывать нечего. Вишняков коротко пожал руку, не желая задерживаться.
— Куда же ты? — спросил Сутолов.
— Найдется место переночевать…
И пошел не оглядываясь, удивляясь тому, как безмолвна и тиха Казаринка в эту ночь. Ни луны, ни звезд, небо будто кто задернул темным одеялом. А снег скрипит под ногами глухо и однообразно. «Не оттолкнут меня от дела, — успокаивал себя Вишняков. — Врос я в него всем телом, только шашкой срубить можно…» Перед тем, как войти, зачерпнул ладонью снег и растер разгоряченное лицо, чтоб Катерина ничего не заметила.