30
Черенков получил приказ выступить в деревню Сапетино — в десяти верстах севернее Чернухина и в двадцати восточнее Казаринки.
Наступило утро.
Испуганно прозвучал выстрел боевой тревоги. Из запорошенных снегом хат, спотыкаясь под тяжестью седел, высыпали не остывшие от хмельного сна казаки.
Черенков молча ожидал сбора на широкой чернухинской улице. Лицо его было серо-желтым, глаза мутные, воспаленные. Он браво похлопывал плетью по голенищу. Бравость была показной: неодолимая хворь подкашивала ноги и ломила голову — никак с ней не справиться. Взбадривая себя, Черенков потребовал подвести коня, вскочил в седло и загарцевал по улице. Андрей Попов восхищенно поглядывал на него:
— Ему б чертей в аду объезживать! Сидит в седле как влитой!..
Выхватив шашку, Черенков поскакал, подсекая кустарники возле заборов.
— М-м-и-и-а-ах! — неслось за ним.
Попов втянул коня во двор.
— Ненароком замахнется — рубанет меня до самого твоего хвоста… — зашептал он коню в морду и перекрестился.
После сумасшедшей скачки щеки у Черенкова покрылись розоватыми пятнами, стали чуть живее.
— По ко-оням! — скомандовал он и поскакал по улице, к выезду из села.
Отряд пошел за ним в строю по двое.
За отрядом двинулся обоз.
В розвальнях, утепленных сеном и овчинами, сидела Надежда. Она молчаливо глядела в белую, покрытую глубокими снегами степь. После убийства вестового Надежда будто окаменела. Чистенький паренек в сапожках запал в душу. Она часто видела его во сне. То он приходил с недосказанной историей своей жизни, то вдруг являлся с балалайкой, чтоб поиграть песни, то отправлялся на луга, где росли невиданные цветы, то упрекал есаулом: «Чего с ним спуталась? Он и тебя убьет, как убил меня…» Надежда пугливо открывала глаза и долго думала о привидевшемся, беззвучно плакала, не понимая, почему она, прежде свободная и независимая, не может выставить вон есаула, почему робеет перед ним, не решается взять валяющийся на столе наган и выстрелить в застывшее во сне лицо.
Он пил, бледнел от ярости, когда кто-то противоречил, сновал между людьми, не находя покоя, нетерпеливо ждал приказа о начале карательной операции. Заставлял готовиться к ней других. В Чернухине стоял шум, казаки суетились и бегали, стараясь быть похожими на своего есаула. А он тяжелел, хмурился и иногда открывался, говоря коротко и страшно. Это случалось в часы относительного спокойствия. Тишина, как ночью возле костра в темном, загадочном лесу. И хриплый шепот о жизни:
— Мы ее подломим! Подломим, чтоб не больно ярилась. Чиркнем спичкой и подпалим. А потом выспимся на пожарище. Хорошо гарью пахнет, бока ласкает теплая земля, на зубах пепел трещит…
Надежда не могла определить, в себе он или им овладевала горячка. Весь этот бред, однако, заставлял вглядываться в темноту и почему-то ждать появления поджигателей с застывшими лицами, готовых сжечь дом, лишь бы примоститься на пепелище и отогреть свои поясницы.
— А попы будут править молитву, — жестко звучал голос, — возопят: «Спаси, господи, нас, грешных!»
Каким образом у есаула могла появиться мысль о попах? Чисто блаженный!
Дальше он умиротворенно и жалобно пояснял:
— Надо, чтоб люди о спасении думали…
Неужели и его беспокоит мысль о спасении?
Жизнь катилась по земле в виде разных перехожих людей, невеселых слухов о разбойниках, о войне и казнях. Германская война налила столько слез, что у каждого, наверное, было солоно во рту. Люди ожесточились, легко загорались ненавистью. Может быть, и вправду их надо довести до того, чтоб они заговорили о спасении? Надежда не ходила в церковь, молилась больше из желания не отличаться от других людей. Мысль о спасении была доступнее бога, нравилась ей и была желанной.
…Скользят, поскрипывая, сани. Сидят, сбоченившись, в седлах казаки. Туманится горизонт. Проехали не так много, а последние, окраинные хаты Чернухина скрылись из виду. Передний всадник едва различался вдали. Надежда больше догадывалась, чем узнавала есаула по его крутым, будто стесанным, плечам, по привычке держаться в седле прямо, с показной бравостью, по тому, как он помахивал тяжелой плетью в вытянутой руке.
«Лучше бы никогда не видеть…»
Все связанное с есаулом порождало одни тяжелые воспоминания. До сих пор бросало в дрожь, когда память возвращала к первой встрече…