— Я и тебе бока почешу! Куда остальных припрятала?
— Сказали ж тебе — ушли…
— Курсков, эту с глаз не спускать! — не глядя указал он на Катерину.
Сам он боялся смотреть на нее, твердо убежденный, что перед ним не баба, а дьявол и защищаться ему нужно от дьявола всеми известными еще с детства средствами.
— Доставишь ее и того человека к самому есаулу, — командовал Попов, глядя на догорающий фитилек в обломке миски, который зажгли по случаю их прихода. — А я останусь для выполнения прочих приказаний!.. — Он многозначительно вскинул голову и расправил усы.
Катерина неторопливо собиралась. Вспомнились Архиповы слова о дороге и неожиданностях, встречающихся в жизни, о тех, кто вышел из своих домов неизвестно зачем, как этот придурашливый казак, принимающий ее за дьявола. Ей было обидно, что Филимон выдал ее.
Надо идти.
— Ты уж затемно веди, — сказала она казаку, — чтоб здешние мужики не засмеяли, как ты бабу сумел заарестовать…
У Родиона от волнения задергалась щека, хозяйка всхлипнула.
— Давай, давай, не разжалобишь! — орал Попов, взбадривая себя криком.
Серое утро дышало снеговой свежестью и холодом. Было неприютно, пустынно и одиноко, как в чужом, неизвестном краю. О деревенской жизни напоминал только далекий собачий лай, как всегда в конце ночи, сухой и надрывный.
31
Вишняков встречал рассвет в пути.
Эшелон приближался к станции Чугуев, расположенной в нескольких часах езды от Харькова. Скоро должны показаться сигнальные огни. Пока темно. Железная дорога тянулась по лесу, и вылетающие из трубы искры освещали плотно стоящие деревья. За ними вставала непроглядная стена ночного тумана.
Вишняков заметно нервничал: по данным штаба Пономарева Чугуев был под властью петлюровцев, и неизвестно, пропустят ли они эшелон с донбасским углем. Он поминутно выглядывал в окошко, спрашивая у машиниста:
— Сколько осталось, Вася?
— Да должно уже скоро показаться…
Верить ему трудно: Вася не ездил по этой дороге.
— Давай кочегарь! — подбадривал Вишняков Фатеха.
Ему не хотелось пугать увязавшегося за ним Фатеха опасностью проезда через петлюровский Чугуев. Пускай поживет спокойно. Достаточно с него Громков…
— Остановку придется делать? — спросил Вишняков у Васи.
— Воды надо подлить.
— А может, протянем до следующей станции?
Вася указал глазами на водомер:
— Надо так надо, — согласился Вишняков, беря у Фатеха лопату, чтоб подбросить угля в топку.
Он часто это делал в пути, и Фатех не удивился, что он это решил сделать сейчас.
В пути Вишняков больше молчал, раздумывая над тем, как Трифелов отстранил его от председательства. Едва ли надо было соглашаться на отъезд. С эшелоном можно было послать кого угодно. Довезти уголь до Харькова, зайти в Донецкий Совет, разыскать Артема и доложить, что донецкие шахтеры остаются верными советской власти и идеям мировой революции, мог и Сутолов. Но Сутолова
Трифелов оставил в Казаринке. Не утаил ли чего дебальцевский комиссар, когда учил понятиям «меновой и потребительной стоимости»? Они с Сутоловым странно замолчали, когда Вишняков вернулся, чтоб попрощаться с ними.
— Рано сошлись, — заметил тогда Вишняков, из гордости не желая спрашивать, о чем шла речь.
— Некогда вылеживаться, — ответил Трифелов, очень уж порывисто подойдя к Вишнякову, как будто желая загладить свою вину перед ним. — Собираюсь на Громки… Ты еще что хотел сказать мне?
Он будто ожидал, что Вишняков вернется к обсуждению своей поездки и категорически откажется от нее.
— О чем же теперь говорить, — не пожелал отказываться Вишняков. — По поводу эшелона мы условились. Добытый уголь есть. Нужны вагоны для погрузки.
— Вагоны возьмете на Доброрадовке, я договорился…
Трифелов еще раз вопросительно взглянул на одного и другого, а потом стал собираться. Ремни он натягивал неумело, едва не уронив сползшую кобуру маузера. Под крышку надо было положить утепляющую подкладку. «Учить надо учителей», — покачал Толовой Вишняков и сделал что надо, проверив, не густа ли на маузере смазка.
— Давай езжай! — сказал он, передавая маузер.
По дороге к конюшне они говорили о пустяках. Вишняков чувствовал, что Трифелов томится, поглядывает на него искоса, порывается сказать что-то, хмурится и неопределенно покашливает. Только садясь на коня, он заговорил:
— В жизни какой глупости не бывает!.. Гляди, Сутолов, председатель долго ездить не будет, не подведи его тут!
Нарочно ли сказал, желая успокоить Вишнякова?