Сутолов участвовал в погрузке эшелона. Впервые его видели таскающим носилки. Вишняков ждал — не подойдет ли? Но так и не дождался. «Все эсеры заносчивы и хвастливы», — обидчиво подумал Вишняков, заметив, что другие тоже недовольны Сутоловым. Кузьма Ребро крикнул даже с насмешкой:
— Всего в один раз не перетаскаешь, другим оставь!
Новость! Кузьма никогда не нападал на Сутолова.
Да и Сутолову непривычно: зыркнул зло на своего единомышленника.
Неприязнь к Сутолову проявилась еще больше, когда Вишняков объявил в Совете:
— Я, значит, уезжаю по приказу верховных властей, а по этому же приказу моим заместителем остается Сутолов Петр Петрович.
Аверкий вскочил со своего места и юродски низко поклонился Сутолову:
— Так и будем тебя величать — Петр Петрович! — уставился он на него шутовскими глазами.
Сразу же начался шум:
— Старый режим вспомнил?
— А нельзя иначе: новый пан — новый и жупан!
— Кто такие «верховные власти»? Нас надо спросить, — может, мы не согласны?
Вишняков поднял руку, стараясь унять шум.
— Много не понимай! — вскочил Алимов. — Состав машинист везет. Зачем председатель Совета везет?
— Так надо! — ответил Вишняков.
— Кому надо? Нам работа надо! Оборона надо!
Сутолов переводил взгляд с одного на другого, морщась после каждого выкрика и все больше, бледнея.
— Не одна Казаринка есть у советской власти! — вскричал Вишняков, понимая, что он должен добиться поддержки принятого Трифеловым решения. — Оборона и работа нужны всем! То, что мы делаем и чего добиваемся, идет для всего революционного пролетариата. Мы обязаны проявлять революционную дисциплину! Ты что скажешь, Кузьма? — обратился Вишняков к старому единомышленнику Сутолова, уверенный, что Кузьма поддержит его.
Не поднимая глаз, Кузьма ответил:
— Пускай Сутолов скажет, какова будет его линия.
Все замолчали, почувствовав в словах Кузьмы недоверие к Сутолову.
— Почему это я должен говорить о линии? — в абсолютной тишине спросил Сутолов.
— А потому, что нам надо под твоим командованием жить не день и не два, — ответил Кузьма, поднимаясь. — Может, ты думаешь иначе, не так, как все остальные. Может, щекотно тебе от радости, что председательское место освобождается?
— Хватит! — стукнул кулаком по столу Сутолов. — Не могу я дальше принимать оскорблений моей революционной чести! Нет моего согласия на заместительство!
Он окинул всех сухим взглядом, схватил шапку и шагнул к двери.
— Обожди! — остановил его Вишняков. — Кузьма, товарищ Ребро, может, и обидное что сказал, но, у нас, большевиков, может быть обида одна — на врагов наших. Я думаю, об линии не будем говорить, так как она не может никуда в сторону уйти от линии революции. А товарищ Сутолов не пожалеет жизни своей в борьбе за наше святое дело. Я доверяю товарищу Сутолову, хотя он и не состоит в партии социал-демократов большевиков, а до сих пор приписан к партии социал-революционеров.
Вишняков подумал, что именно эта принадлежность к другой партии стала причиной недоверия к Сутолову, когда зашла речь о заместительстве. Подумав так, он решил поддержать его, не скрывая, что тоже знает об этом и понимает ответственность. Трифелов ведь тоже знал. Да и какой там из Сутолова чистокровный эсер? В эсеровской ячейке не состоит. Связей никаких с эсерами нет. Связан только с рудником и шахтерами.
— Скажу вам прямо, — продолжал Вишняков, — меня самого скребнуло: такой, мол, сякой, вражий сват, почему легко власть принимаешь! А потом я подумал, что и хорошо: не робеет, не трусит перед серьезным моментом, готов всего себя отдать служению народу. Стало быть, мое последнее слово: принимайте заместительство Сутолова.
Возражающие замолчали, подчиняясь Вишнякову.
При прощании Сутолов обнял. Но в глаза не посмотрел.
…Показались огни семафора. А потом — стрелочные фонари. Начинался поздний рассвет. Не разглядишь, что делается на станции. Вася побежал па разведку.
— Порядка не видать, — сказал Вишняков дремлющему возле топки Фатеху. — В городе — петлюровская часть, стало быть, и станцией владеют гайдамаки…
Фатех закивал головой, — ему ничего не страшно, если Вишняков рядом.
Показался Вася:
— Заваруха какая-то в городе. Станционное начальство сбежало.
«Надо идти самому…» Вишняков года четыре тому назад был в Чугуеве, знал казармы старого военного поселения. Если речь идет о заварухе, началось от казарм.
На привокзальной площади ходил перепоясанный пулеметными лентами матрос.
— Здорово, черноморец, — обратился к нему Вишняков. — На каком таком корабле тебя сюда занесло?