Матрос подозрительно оглядел Вишнякова:
— А ты кто будешь, такой глазастый?
— Шахтер донбасский.
— Документики.
Вишняков показал мандат.
— При подписях и печатях… Хороша канцелярия.
— Состав с угольком гоню в Харьков, а здесь, говорят, прислуга станционная сбежала.
— Есть такой грех, придется обождать, — мягче заговорил матрос. — Гайдамаки не поладили между собой, — чуть-чуть постреливают.
— Ждешь кого?
— Жду, может, кто табачком угостит. — Матрос потопал застывшими ногами. — Зима чертячья, гуляет по всей суше — от Балтики до Черного моря!
Вишняков насыпал ему из своего кисета.
— Теперь вижу — свой! — сказал матрос, принимая табак. — А попервах подумал: спекулянт приезжий…
Он закурил, сладко затягиваясь и щурясь на Вишнякова.
— Не обижайся, служба! Деревней от тебя малость попахивает!
— При царе в фрейлинах не служил.
— Не обижайся! Я начальство из Харькова жду. Сядем на тачанки, поедем к гайдамакам в гости. Желаешь?
— Не имею на то времени, — отказался Вишняков, обидевшись за «спекулянта» и за «деревню».
— А что вы, под Калединым живете или бог миловал? — не отставал матрос.
— Пока бог миловал.
— Тоже хорошо! А тут главное командование поменялось. Петлюру, значит, долой, в командование вступил большевик Коцюбинский. Его жду.
— Кто поменял командование?
— Нашлись браточки! Съезд Советов произошел в Харькове…
Матрос выбивал «Яблочко», грея ноги.
— Что еще? — спросил Вишняков.
— Совнарком объявил ультиматум Центральной Раде и двинул войска наперерез калединской сволочи… Мирная делегация дает перцу германцу в Бресте… Фракция большевиков перебралась из Киева в Харьков… Месячишко пройдет — и контра всякая укатит за моря-океаны. Ферштейн? — Лицо матроса сморщилось в доброй улыбке.
— Как цыганка ворожишь!
Со стороны вокзала послышалось:
— Эгей, матрос!
— Меня, — сказал матрос, жадно докуривая самокрутку. — Желаешь — пойдем.
Вишняков не ответил, но пошел за матросом из любопытства, — хотелось поглядеть на главнокомандующего.
Возле вокзального здания он увидел группу людей, вооруженных как попало. Один из них, чисто одетый, с подстриженной бородкой, сразу обращал на себя внимание строгим и даже сердитым видом.
— Он! — подтолкнул Вишнякова матрос и крикнул: — На тачанках! Поторопись!
Из тумана на рысях выскочили тачанки.
— Все едино состав твой задержат, — уговаривал матрос. — Сядешь на последнюю. Не прокиснет твой уголь!
Он подскочил к командующему, указал на Вишнякова. Тот утвердительно кивнул головой.
— Представителю шахтеров тоже ехать! — крикнул матрос.
Колеса застучали по мостовой, шум от них гулко понесся по тихой привокзальной улице Чугуева.
Охрана без лишних расспросов пропустила тачанки на территорию военного городка. По двору забегали гайдамаки — со свисающими саблями на боку. Вскоре весь двор заполнился солдатней. Вишняков узнавал ее, обалделую от бесконечной службы, вечно ожидающую чего-то лучшего для себя. Старших чинов не видно, старших наверняка отсюда убрали. Суетились выборные. Вишнякову знакома суета вновь избранных ротных — сам принимал участие в таких выборах. Не зная, какую команду подавать, они вопросительно поглядывали на приезжих.
Гайдамаки строились на широком плацу. Отделившись от сопровождающих, Коцюбинский приблизился к строю, словно надеясь встретить знакомого. Потом подозвал к себе матроса и что-то сказал ему. Тот мигом бросился в сторону тачанок и подогнал одну из них. Гайдамаки напряженно следили за тем, как матрос выполнял приказ. «Осточертела служба, надоело подчиняться приказам, ждали другого», — подумал Вишняков, вспоминая, как многие солдаты поддерживали полковые комитеты только по той причине, что надеялись избавиться от службы и муштры. В печенках сидела эта жизнь по приказу.
Коцюбинский легко вскочил на тачанку. Только теперь Вишняков разглядел его тонкое, совсем молодое лицо.
— Сынок писателя! — с заметной гордостью шепнул матрос.
Вишняков подумал, что это и не так важно, чей он сынок, лишь бы угадал, какое первое слово сказать. По опыту своему он знал, что оратору нужно сейчас так сказать, чтоб солдаты сдвинулись плотнее, и никто из крикунов не успел выскочить наперед.
Коцюбинский поднял руку и обратился с почтительной торжественностью:
— Панове козаки!..
Звонкий его голос пронесся над головами сгрудившихся солдат и вернулся эхом на притихший плац.