Он развел руками, отворачиваясь к окну с заметной печалью. Кузьма следил за ним, гадая: по какому поводу он разговорился? Чтоб доказать, как мелко думать о спасении Катерины, когда вся Казаринка и вся революция в опасности? Или он — о неизбежности страданий для каждого человека?
— Сомов сообщил, — упрямо сказал Кузьма, — что петлюровец предлагает мену — он вывозит Катерину, а мы выпускаем на волю сотника.
— Да ты в своем уме! Разве о товаре речь? Нет и не может быть на это моего согласия!
— А я согласен.
— Ммда-а, — протянул Сутолов, нервно дергая ремень. — Соглашаешься, значит, отпустить заклятого врага, который через неделю соберет отряд и ударит нам в спину? Краснов клялся не вступать в бой на стороне контрреволюции. А я не верю Краснову! Я не верю в то, что у волка зубы повыпадают и он перейдет на печеные коржи!
— Твоя вера не должна питаться кровью замученных.
— Гляди-и! — погрозил пальцем Сутолов. — Сбиваешь меня на что-то другое. Я дальше тебя вижу. И согласия твоего не принимаю!
— Помешаешь или как?
Сутолов, нажимая на каблуки, сердито зашагал по комнате. С Кузьмой идти на окончательный разрыв — никак нельзя. Сдержаться тоже трудно. Тянут вишняковщину — договаривайся, терпи и выискивай пути поудобнее. А если нет таких удобных путей?! Все забиты камнями и уставлены белогвардейскими и петлюровскими рогатинами! Рассердившись, Сутолов все больше забывал, с чего все началось, и уже не помнил о Катерине. Он думал о себе и о своей правоте, о том, что ему виднее, как лучше и способнее вести бой за революцию. Все остальное — вздор.
Убедить Кузьму трудно.
— Если помешаешь, я к шахтерам пойду, — сказал Кузьма угрожающе.
— А они чего ж, против меня выскажутся? — вспыхнул Сутолов, но сразу же замолчал.
Ему вспомнилось, как Трифелов поучал его в истории с Вишняковым: «Всем ты подходишь для революционного бойца, и твердость у тебя есть, и непримиримость, и жизни тебе своей не жалко для дела революции, только забываешь, что мы не сами по себе, мы — трудового народа сердце». А вдруг шахтеры ему скажут то же самое?
— Договаривайся с Сомовым, как знаешь, — обиженно произнес Сутолов. — Только знай, что измены я не потерплю! Сам погибну, а на измену не соглашусь!
Сомов возвращался в Сапетино тем же путем — через Чернухино. Тянул он за собой сани с корзинкой извести, нужной ему для дела. Так было безопаснее, так его могли пропустить казачьи патрули. Как будто и ни к чему ему было отправляться в этот опасный путь. Жалко стало арестованной Черенковым бабы. Да и петлюровец дал красненькую — тоже беспокоится.
Когда Сомов подходил к Сапетину, была уже ночь. Небо все такое же чернильно-темное. На въездной дороге тихо, как всегда. О необычности сапетинской жизни говорили только освещенные окна дома управляющего и пугливый собачий лай. Шатаются от дома к дому казаки. Им невесело стоять на постое. Играют, наверное, в карты или пьянствуют. Дурное время дурно и проводится.
Пройдя боковой улицей, дальней от управленческого дома, он втащил сани во двор, а потом долго прислушивался и приглядывался, не караулит ли его кто в доме или возле сарая. Слава богу, никто, все тихо и спокойно.
Петлюровец явился вскоре после того, как скорняк условно пошумел пустым ведром во дворе. Пришел не один, а с усатым казаком. Петлюровец был под хмелем.
Карие глаза маслянисто блестели, ступал он по полу с заветной тяжестью и говорил отрывисто, с трудом подбирая слова. Но разума не терял: соблюдал осторожность в затеянном деле. Сомов заметил, что коней он поставил возле двора мордами на выезд, а перед казаком-конвоиром, который должен был вывести Катерину из сарая, заискивал, как перед самым важным начальником. Заметил Сомов и то, как он тайком кивнул ему головой, — подавал знак, что насчет обмена Катерины на сотника удалось поладить.
— Давай, давай, пан старшина, — говорил казаку петлюровец, — человек тут живет надежный и полезный, тепло людям шьет!
— Чего это ты меня старшиной? — переспросил казак. — Я ведь рядовой!
— Какой же ты рядовой, когда конь у тебя получше, чем у самого есаула!
— Так ведь это дело простое! Я всю жисть на конюшне, а он — по фронтам. Его глазок видит репицу, а мой — и то, что под ней. Мне труд невелик для себя коня выбрать! У тебя тож кони ничего.