— Не ротный, а главнокомандующий, секретарь по военным делам Коцюбинский Юрий Михайлович.
Муравьев не слушал его:
— У меня есть приказ — взять Киев. И речи быть не может о вмешательстве в выполнение этого приказа.
— Красногвардейские отряды находятся на территории только что образовавшейся Советской республики. Они пришли, к ней на помощь. А что касается одной роты, то ирония ваша напрасна: будет время — эта рота превратится в армию, в десятки армий!
— Я человек военный, мне некогда думать о том, что будет. Я должен действовать немедленно, как есть.
— Вам и надлежит действовать согласно приказу главнокомандующего.
Муравьев засмеялся:
— Главнокомандующий у меня не один. Есть Антонов.
— У Антонова-Овсеенко другие задачи. Он занят организацией отпора калединщине.
— Благодарю за полученные разъяснения.
Щелкнув каблуками, Муравьев вышел.
— А ведь нашего брата не очень любит, — заметил Вишняков, когда они остались одни. — Будто и руку нам пожимает, а потом вытрет платочком.
— Возможно, — сдержанно ответил Артем.
Вишнякова постоянно приводила в смущение эта сдержанность. Рубанул бы открыто — и весь табак. Нет же, не спешит, как будто не вся зелень травная, что перед ним, а есть еще какая-то.
— Ленина ты видел? — спросил Вишняков.
— Да, приходилось.
— Чего ж, не ругает тебя, что по литейным шляешься?
— За другое ругает, — усмехнулся Артем. — Угля не даем Петрограду.
— За это стоит, — согласился Вишняков, довольный, что в его работе, кажется, все «по-ленински».
К Артему приходили разные люди. Фатех провожал В кабинет каждого, неизменно ожидая, что Артем позовет. Он успел полюбить его за душевность и считал, что должен помогать ему во всем, как и Вишнякову.
…Прошел в кабинет полный человек в черном пальто. На Фатеха не взглянул, ясно, кто такой…
— Я требую вернуть мне типографию…
— Возвращение типографии и бумаги капиталистам было бы недопустимой капитуляцией перед волей капиталистов, — стало быть, мерой безусловно контрреволюционного характера.
— Я печатал в своей типографии ваши листовки, в которых отстаивалась свобода печати.
— Свобода печати, как ее толкуют черносотенцы и толкует советская власть, — вещи разные, как и сами черносотенцы и народная власть. Ленин уже заявлял оппозиционным партиям, что гражданская война еще не закончена, перед нами еще стоят враги, следовательно, отменить репрессивные меры по отношению к печати невозможно.
— Значит, военное положение? Комендантский час? Кто же теперь оказался в положении угнетенного?
— Власть большинства не угнетает, а подчиняет. Право на насилие принадлежит только угнетенным.
— Почему же совершено насилие над владельцем типографии? Мне обидно, конечно.
— Пока я слышу обиды только от вас. Это можно стерпеть. А политика наша в дальнейшем будет строиться в зависимости от желаний и интересов трудового класса, в том числе и политика по отношению к печати.
— Есть не только класс, но и человек!
— Я не делаю различий… Человек — частица класса.
В комнате послышался шум падающей мебели, а потом выстрел. Фатех быстро открыл дверь. Артем держал за руку владельца типографии. На полу валялся браунинг.
— Вначале добиваются свободы печати, потом свободы убийства, — сказал Артем, отталкивая полного, пучеглазого владельца типографии к стенке.
Оставшись в кабинете с Фатехом, он долго молчал. А потом, словно вспомнив, что он не один, начал говорить:
— Все это совпадает с происшедшим недавно в Петрограде… на дискуссии о свободе печати. Теперь я понимаю, как было трудно Ленину. Он говорил спокойно. Подбирая слова, морщил лоб и говорил медленно. Каждая его фраза падала, как молот… Противники не могли выступить открыто, они сохраняли надежду на удобный момент… Мы обязаны об этом помнить всегда.
Он приблизился к Фатеху и обнял его за плечи.
— Я думаю, — сказал Артем, — тебе следует помочь выехать на родину. Пока надо окрепнуть для дальней дороги. Я имею в виду не только отдых. Твои люди спросят, что ты видел в России. А ты можешь ответить им правильно после того, как сам разберешься, что здесь происходит.
— Меня тоже убивал человек…
— Тебя и спросят: кто убивал, по какой причине?
— Да, спросят. Шайтан-человек.
— А какой он, этот шайтан? Люди как будто все одинаковы, а который среди них шайтан? Вишняков научит распознавать шайтанов. Вот тогда тебе и можно будет отправляться в дальнюю дорогу, на родину!