«В Чугуеве стояли в строю такие же „сотники“, — теперь пытался он убедить себя. — Не понравился им Петлюра. А вартовые, должно быть, и позабыли, какой он, Петлюра, — больше месяца сидят без связи…»
Они шли рядом, Коваленко и Аверкий, как будто не было разницы в их положении. Вишняков испытующе вглядывался в осунувшееся, небритое лицо сотника.
— Могу принять команду своими, — сказал сотник, выпрямившись, не решаясь поднять глаза на Вишнякова. — Верни оружие. Займем позицию, где будет приказано.
— Готов нарушить присягу, данную в своем войске?
Сотник на миг замялся. Что его толкнуло заговорить о готовности участвовать в обороне? Или надоело сидение под стражей, или появилась надежда таким путем вырваться из всего безысходного и сложного, с чем он столкнулся в последнее время? На свободе была зимняя свежесть и дымок терриконной горы. А то житье, о котором он думал прежде, было далеко. Полковник Чирва обещал златые горы. А где сам оказался? Сидит в Новочеркасске и с офицерьем водку пьет. Может статься, что за водкой они договорятся, как распорядиться всей землей и имуществом, если укрепится их власть. А другим от этого договора достанутся объедки. Лучше голову сложить на шахтерских буграх, чем ждать объедков с полковничьего стола. «Страшно „ничейщины“», — как говорил о советском будущем хитрый горнопромышленник. «Ничейщина» — страшна, а погибать в бою он не пожелает. Ох, надо подождать с отказом Вишнякову. Все же он свой, армейский, фронтовой солдат, авось не обманет…
— Присяга у нас не принималась, — глухо сказал Коваленко.
— Может, забыл, как это было? — заметив колебания сотника, спросил Вишняков.
Тот резко повел головой:
— Ты тож нэ торгуйся! Кажы, куда на позицию! Нэ один раз на смерть ишлы! Приказуй, туды його мать!..
Он одернул измазанную мелом и пылью кожушанку, жадно посмотрел в затянутое облаками небо, как будто прося благословения всему тому, что собирался сделать.
— А ведь может! — одобрительно шепнул Вишнякову Аверкий.
— Бери своих людей, — деловито распорядился Вишняков, — занимай позицию левее терриконика. Огонь открывать, как только услышишь пулемет по фронту. Раньше времени не шуми!
Отгоняя от себя последние сомнения, Вишняков побежал к погрузочному двору, чтобы оттуда двинуться с пулеметом и занять позицию по фронту возможной атаки.
— Усек, что к чему? — добродушно спросил Аверкий у сотника. — Поворачивайся живей!
— Замовчы ты!.. — зло выругался сотник и пошел к помещениям варты.
— Ах, пан — кривой шарабан! — вскричал вслед ему Аверкий. — Могу ить опять под стражу! Мне недолго! Я тебе отблагодарю!..
Ему было скучно возвращаться к своей караульной службе. Больше недели одно и то же. Не с кем цигарки выкурить и поговорить о жизни. А жизнь видишь, как поворачивается — удержатся ли шахтеры? Если Черенков из пушки бьет, шутка это не шутейная.
Он повел глазами па пустой горизонт.
Странная тишина держалась вокруг.
В шахте было и того тише. Паргин сидел возле коней и, по обыкновению, разговаривал с ними:
— Воду к вечеру надо качнуть посильнее — прибывает вода. Это сделаем… — В деннике послышался храп. — Ты, сопатый, помалкивай, когда я говорю! Деньки для нас трудные начались. Все шахтеры ушли на позицию, один я при вас состою. А при мне состоит Алена — на поверхности. Горнячим, одним словом… Вам — отдых, а людям — тревога! — вдруг озлился он и притопнул ногой. К нему повернулись белые, невидящие глаза. — Не понимаешь? Людям нужен покой, чтоб каждый день было то, что ласково и любо. — Кони повели ушами, понимая, должно быть, что хозяин отчего-то печалится. — Сделать это — штука мудреная! Христос, по сказаниям, жалостлив и добр был к людям. А говорил однажды, что послан только к погибшим овцам дома Израилева. Чего это только к ним? Ханаане были. Одна женщина попросила исцелить ребенка, а он ей ответил: «Нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам». Знать, для него все остальные псами были. Слышь ты, псами — все! — сказал он так громко, что кони затопали, перебирая ногами. — От такого бога людям не будет покойно и ласково, продолжал Паргин, увлекшись иной мыслью. — Нам надо чего-то другого… Тишина наступает после шума, сушь — после дождя, а добро — после зла. Подраться надо за ласковость. Без драки так и будет продолжаться, как есть, — моления да утешения, ловкие пророки и лукавства…
Он вышел из загородки, прислушался, как, шурша, падают капли с кровли, а в глубине штрека таинственно шумит воздух. Уши его не уловили ничего другого. Успокоившись, Паргин вернулся на свое место и начал делить еду — себе картошки, коням хлеба.