Темнотой и грустью полнится могила…
Косицкий вышел из дома. По-прежнему слышались стрельба и взрывы. Небо не предвещало хорошей погоды.
Из-за угла вынырнул Попов.
— Места хоженые, — сообщил он. — И в посадочке будто скрылся кто-то при моем появлении.
«Пусть хоженые, пусть все будет как есть, — внезапно принял решение Косицкий, — останемся здесь. Для женщины нужен покой. А победит есаул — помирать придется вместе…»
— Давай, жиночко, поможу… — поднял он и повел Катерину в дом. — Распряги коней! — приказал он Попову.
— У-у, хохлы! — пробормотал себе под нос Попов. — Распряга канальский!..
Он был зол на хохла. Но и боялся высказываться вслух: черт-те что теперь делать? Ни к Черенкову, ни к шахтерам носа не сунь. А с хохлом хоть болтаешься по «ничьей земле». Воевать, ясное дело, теперь не придется. В Благовещенку бы поскорее добраться. Но легко подумать — трудно в дверь постучаться…
Попов отпустил хомуты, вздрагивая при каждом орудийном выстреле. Запах конского пота, мокрой сыромятины и влажной соломы возвращал к прежней хуторской жизни, когда только и было, что конюшня, тишина, старые плетни и радость оттого, что собственный курень — рядом. Гляди, сосед забредет поговорить. Пристроишь ногу на теплой лежанке и слушаешь про войны, про разные страны, ярмарки, как будто это было с тобой самим — и войны, и страны, и ярмарки. Баба кряхтит, сердится, что долго керосин жгут. А что баба, она мужниных гостей не любит. Можно прикрикнуть, она и замолкнет. И тоже хорошо от возможности на кого-то кричать и безнаказанно сердиться. Ночь навалится смутной тишиной. Время потечет незаметно. Нет ни угроз, ни загадочных людей, ни хитромудрых речей насчет царя, атамана и большевиков. Все сводится к тревоге о погоде: когда сретенье, напился ли петух талой воды в этот день, хрюкнул ли кабан перед выездом в поле, что означало дурную погоду, да жарко ли закатывалось солнце на Купалов день, предвещая сушь на жатву. Земли достаточно. Земля давала и себе и на продажу закупщикам мукомола Парамонова. Кони, волы тоже есть.
Вот ведь дьявол надоумил покинуть хутор…
Попов поставил коней в сарай, сложил в порядке упряжь и пошел оглядывать хозяйство путевого мастера. Ему чудно было, что дом и постройки казенные, а приспособлены для того, чтобы жить и держать скотину. Должно быть, сам Трофим Земной того добился. Кремнистый мужичок. Ему б не по шпалам ходить, а на поле размахнуться — богат был бы. А так, хочешь или не хочешь, в слугах пребывай, гроши и подачки ожидай.
Остановившись у входа в погреб, Попов вспомнил, как таскали туда ящики. «Охота узнать, что в этих ящиках…» На двери, в петлях, висел замок, как лапоть.
— Одному не сковырнуть, — разочарованно промолвил Попов.
А на Косицкого он не надеялся. Ему бы в монастырь, богу в верности клясться. А как люди живут, что имеют, что прячут — ноль внимания.
Вышел на свет…
— Уложил мадаму? — спросил Попов у Косицкого.
— Отчего ты такой злой? Маленького роста, хромоногий и злой. Тебе быть ласковым со всеми — больше пользы.
— А чего же это мне к вам, вражинам, ласковость проявлять? Одна — чистая ведьма, а другой из-за нее чуть православную душу не погубил. Это дело ясное… Лучше бы мне помог замочек сковырнуть.
— Зачем?
— Память у тебя коротка. А я помню, что под тем замочком ящики хранятся.
— Ну и что? Это же не твои ящики.
— А вдруг там золото и жемчуга?
— Зачем тебе золото и жемчуга? — брезгливо скривился Косицкий. — Чепуху говоришь…
Он только что подносил воду Катерине и не мог забыть, как она жадно пила, словно пыталась погасить пожар в груди. А погасить, наверное, нельзя…
Косицкий прошелся по двору, чтобы успокоиться. Попова он оставил. Сколько вздора в голове этого уже немолодого человека. Весь он какой-то удивительно несуразный. Зачем ему было идти в отряд к Черенкову? Что ему худого сделали шахтеры?
— А если много денег? — вдруг дернул его за рукав Попов. — В другие страны уедешь!
— Нельзя мне в другие страны. Я только в своей стране могу жить.
— Верно говоришь… — оставил его Попов.
Но все же, загоревшись затеей сбить замок, он отыскал лом и стал возиться возле погреба, пытаясь его открыть. Косицкий не мешал ему, пусть ломает замок. На ящиках, помнилось, написано: «Динамит». Дитрих писал. А его надписям, как и словам, верить нельзя. Может быть, монеты, а может быть, и какие-то ценные бумаги. Косицкий вошел в дом, стараясь не видеть перекошенной от напряжения физиономии Попова и не слышать неутихающих выстрелов в стороне Косого шурфа. Косицкий подумал, что те люди, которые сражаются, с винтовками в руках разрешают свои споры о жизни. А для Дитриха вся жизнь — капитал. Сюда он больше не явится, хоть и оставил ящики. У него много других ящиков. И рисковать ему здесь нечего. «Это мы ходим по нашей земле, забывая, что такое своя жизнь…» Где-то очень близко послышался выстрел. Косицкий вынул наган, заглянул в барабан, пересчитав патроны. «Лучше самому пустить пулю в лоб», — подумал, устало опускаясь на лавку.