— К тебе вопрос, — обратился он к Вишнякову, — оставаться на месте или двигать дальше и занимать Ново-Петровку?
— Не к спеху, идти без разведки — можно людей погубить, — ответил Вишняков.
— Сутолов говорит — казаки должны покинуть Ново-Петровку.
— А он видал, как они уходили? — рассердился Вишняков. — Нет моего приказа на наступление! Горку стесали, а за горкой — гора, для нее наших не хватит!
— Зря робеешь, Архип, мы бы их живо подломили…
Сутолова слова! Он сейчас попер бы и на Новочеркасск, не только на Ново-Петровку. Небось ему представляются пути, усеянные побежденными полками и дивизиями, плененный Каледин и вместе с ним десятка три генералов.
— Охолонь, — тише сказал Вишняков, — и Сутолову передай — дальнейшими военными действиями будет командовать Пономарев с его штабом. А свое мы совершили, как и подобает революционным шахтерам, не посрамили нашего знамени!
— Ново-Петровку можно взять и без Пономарева…
— А что Пономарев, не наш? Жирный кусок ото рта отымет? Гляди, говори, да не заговаривайся! — пригрозил Вишняков.
Сутолова надо повидать. Лихость его может выйти боком. Под Казаринкой только начался бой, а настоящий бой еще впереди. Его должна вести армия, а не артели шахтеров, только что вышедшие из забоев.
Ноги застыли на морозе, он пошел в штейгерский дом, чтобы погреться и подумать, как быть дальше. Многие люди отправились в шахту. Сутолов пусть остается у Косого шурфа. Туда подошел бронепоезд. Если Черенков получит подкрепление, день-два казаки постоят, наступать не будут. За это время можно решить, как продолжать оборону. Если война началась, она в один день не кончится. Останется и для шахтеров, и для красногвардейских отрядов Пономарева, и для отрядов московских и петроградских рабочих, которые прибыли в Харьков и направлялись в Донбасс. Обе армии, что готовились к большому сражению, состояли из крестьян и рабочих. В одной и другой — солдаты. Генералы и белые офицеры ожесточили своих солдат, они пойдут в самые кровавые бои, чтоб только выплеснуть слепую ненависть. Соединенные в полки и дивизии, они — не крестьяне и рабочие, а солдаты, подчиняющиеся приказам. Эти солдаты пойдут против истинных рабочих и крестьян, как против своих врагов. Сколько этот поход будет продолжаться — неизвестно.
Нужна своя армия, свои полки и дивизии и свои уставные приказы. Вишняков знал силу приказа. Царя он ненавидел, офицеров тоже, а на фронте подчинялся их приказаниям. Есть в армейских приказах что-то такое, без чего люди в шинелях существовать не могут. Нельзя обсуждать, кому первому идти в атаку или в разведку, а кому последнему, — в очередь за смертью не ходят. Нельзя удержать солдата в залитом водой окопе, если не будет на сей счет приказа. Приказ держит. А если он исходит от любимого командира, держит и того больше. Если же за ним станет справедливость и правда, не найдется в армии ни одного, кто бы посмел нарушить и не выполнить приказ. Власть должна быть не только доступной, но и строгой.
Дана в руки земля, а всю ее не займешь под посевы. Вышло из-за облаков солнце, а полежать на солнцепеке некогда. Тянется к рукам счастье, а другие руки перехватывают его на пути. Может быть, многим кажется, что отвоеван целый берег, а на самом деле тысячи положат головы, чтоб только удержаться на этом берегу… Вместе с боем Вишнякову открылось много нового, о чем он прежде думал не так. Перед штейгерским домом горят факелы по случаю победы. Еще будут сотни таких побед, а главная победа придет не скоро. Он стоял в плохо освещенной комнате, дуя на застывшие руки и притопывая ногами.
— Обижен я на тебя, Архип, — услышал он голос входящего в комнату Аверкия. — Всем праздник, а мне никто и рюмки не поднесет. Шахтеры в атаку ходили, а я Фофу под конвоем в нужник водил… Очень я на тебя обижен за это. Не знаю, как и придется руку за тебя поднимать…
— Что ж, ты с ними все время и был?
— Куда же мне их деть?
«Опять задержка», — поморщился Вишняков.
— Веди их сюда, решим, как дальше поступать…
Аверкий живо повернулся.
— Давай, давай, пошевеливайся, господа конреволюция! — покрикивал он в коридоре на арестованных.
«К ним строгость должна быть проявлена, в этом Сутолов прав, — решил Вишняков. — Смерть товарищей не позволит поступить иначе…»
Аверкий втолкнул в дверь одного за другим.
— Бога побойся, православный! — огрызнулся Трофим.