Возвращаясь в Совет, Вишняков подумал, что никакого урона не нанес отъезд штейгеров и управляющего. Все устроится. Боязно, конечно. Но, может, это и дурная робость. Он чувствовал, что для него очень важно осознать не только свою силу, но и умение…
В коридоре стояли забойщик Петров и кабатчик Филя.
Вишняков попытался пройти мимо, не желая расставаться со своими мыслями.
— Вели, Вонифатьевич, — загораживая ему путь, сказал Петров, — посадить этого субчика в холодную.
— Чего тебе? — хмуро спросил Вишняков.
— Недоливает, гад! Как действовал при царе Николае, так и по сию пору продолжает.
Вишняков поглядел на переминающегося с ноги на ногу Филю.
— Вчетвером они пили… — начал оправдываться кабатчик. — Одну квартовую я подавал — раз, потом еще по кружке… и еще чуток…
— Объясни, сколько входит в «чуток»! — перебил Петров.
— Кварта.
— Врешь! Кувшин с отбитым краем, больше полкварты не войдет!..
Вишняков закрыл глаза, чтобы не видеть их. Штейгеры тоже не вылезали из Филиного кабака. Петров выжрет выверенную меру водки, а потом пойдет орать на весь поселок. А в Петрограде революционные матросы опорожняют царские винные погреба в канавы.
— Закроем кабак, — тихо, чтоб не раскричаться, произнес Вишняков.
— Не про то речь, — подался к нему Петров.
— Закроем, говорю, кабак, — отчетливо повторил Вишняков, — немедленно.
— А ведь перед людьми придется отвечать, Архип, — сказал Петров, поняв, что Вишняков не шутит.
— Отвечу.
— Иное дело — отобрать собственность для пользы народа.
— Не отобрать, а закрыть! — заорал Вишняков.
Калиста Ивановна отворила и испуганно захлопнула дверь.
— А кувшинчик на полкварты — разбить! — дав волю неожиданно поднявшемуся гневу, продолжал кричать Вишняков.
— Силён ты, однако… — отступая, произнес Петров.
Филя пошел спиной к выходу. Петров помялся немного, не зная, верить или не верить председателю Совета.
— Рушишь заведенное… Хозяин — барии, а работник — князь… Гляди, лоб расшибешь…
Петров морщил большеротое лицо в растерянной улыбке. Вишняков сердито глядел на него, думая о том, что Петров пока не понимает, что к чему, а потом озлится и, чего доброго, закричит: «Откуда ты такой взялся?» — «Не знаю, откуда взялся. Но не отступлю!»
Сутолов похаживал перед столом, начальственно топая каблуками и не замечая прилипчивого взгляда Вишнякова, следящего за ним. Рассказ о том, что Аверкий крепил заигравшую лаву, он пропустил мимо ушей. Аверкий, по его мнению, должен быть в отряде, а не в шахте. Штейгеры сбежали — добычу надо прекратить. Не в силах убедить в этом Вишнякова, он придирался к другому.
— Не по душе мне эта Фофина краля, — сказал Сутолов. — Стучит на машине, а сама рыскает глазами — чистая ведьма. Арестовать надо для надежности.
— Кто ж печатать твои приказы будет? — недовольно спросил Вишняков.
— Без печати обойдемся.
— Не разрешаю, — коротко отрубил Вишняков. Утомленный работой на шахте и в Совете, качающийся от бессонницы, он будто и не способен был спорить.
— Жалеешь всякую мразь. Я точно знаю, что она связь держит с Фофой, — вспылил Сутолов.
— Знаешь — докажи.
— Моих слов тебе мало?
— И то верно, что мало.
— Я Совету докажу.
— Как же ты Совету можешь доказать, если мне одному — не в силах?
Сутолов был горяч. Упрямое спокойствие Вишнякова ему не понравилось. Может, о тайном враге революции идет речь? Какого лешего его защищать? Его защитишь — себя не сбережешь. Да и гордость Сутолова была уязвлена: задачи революции ему понятны не хуже Вишнякова.
— Я на людях красноречие имею, — сказал Сутолов, покраснев от обиды. — А перед одним тобой, может, мне и не надо всех доказательств говорить.
— Не об одном слове речь. За твоим словом — власть трубит. Народ-то о тебе сразу и не подумает, а скажет: новая власть Фофину кралю подобрала. А за что? Народу положено сразу доложить — за что. Поэтому я и спрашиваю о доказательствах. Я ведь тоже народ.
— Доказательства — мое революционное чутье!
Сутолов придавал немалое значение этому «чутью» и, говоря о нем, даже выпрямился и поднял голову.
— Чутье — вздор! Девки с ним живут, пока в баб не превращаются.
Сутолов не мог допустить насмешки:
— Ты бы всех тут пригрел! Тебе калединское соседство, может, и нравится. А я должен контру замечать и истреблять!
По кабинету пошел гул от его басовитого голоса. Вишняков смотрел куда-то поверх его головы. Ему теперь припомнилось, как Сутолов в первый день назначения командиром милицейского охранного отряда прошелся по поселку, чтобы показать людям себя в кожанке и при нагане. Осенняя пора хвалилась близкими холодами. Кое-где срывалась снежная крупа. Бабы замазывали рассохшиеся за лето оконные рамы глиной. На улице, как на грех, никого. Бездомный кобелек показался. Завидя Сутолова, он шарахнулся с визгом в подворотню. А тот засмеялся. Вишнякову тогда показалось в этом что-то дурное: нечего революционерам ходить по улице пугалами.