— Контру истреблять — дело не шутейное, — сказал он терпеливо.
— Ты меня не учи!
— Я не учу. Я только хочу сказать, что Фофина краля не такая важная птица, чтоб на нее заряд портить. Пашка-телеграфист больше ей видится, чем сбежавший Фофа.
— Обманный маневр!.. Враг способен применять разные тактики. Где зубы покажет, а где спрячется.
— Не к тому врагу и не к той тактике приглядываешься!
— А про петлюровскую варту что скажешь? Ее тож прикажешь не трогать? А она в один день явится в Совет и рявкнет: «Р-разойдись!» Все к черту полетит! Никакой советской власти. Служи, бей поклоны Петлюре, на собрания не смей собираться, гони москалей. А я тоже москаль! В каждой хате — орловские, курские, тамбовские мужики-шахтеры. Сотник Коваленко их живо к стенке поставит!
— Не стращай! — резко остановил его Вишняков. — Что, говоришь, будет, того нет пока. Варту разоружить можно хоть сегодня. Да она пока не мешает.
— А что ж тебе мешает? — запустив руки в карманы, спросил Сутолов.
Вишняков потянулся за кисетом, чтоб закурить и не глядеть, как он задиристо подрыгивает ногой. Разве перечислишь все, что мешает? Сутолову это и не нужно. Он доказывает право палить в каждого и всякого. Ишь какая рожа деревянная — не дрогнет и не смягчится.
— Непорядки на шахте мешают, — сквозь зубы ответил Вишняков, закуривая.
— Ну и лезь в шахту, пока тебя любушки не приласкают. Война ведь гражданская на носу!
— Дальше носа положено видеть.
— Позиция дальше! — вскричал Сутолов. — Не по окопам позиции, а по душам! Как ни упирайся, а кто-то начнет первым. Стрельнет один, а десять ему в ответ!
Вишняков сердито отбросил цигарку. Правильно ведь говорит про позиции: не по окопам, по душам протянулись они, каждый выстрел опасен. Но сам-то зачем оружием играешь? Лихость въелась в душу? К черту лихость! Совет не должен терять осмотрительности.
— Ходишь ты все на каблуке, — сказал Вишняков, подступив к нему. — А и на носок положено, нога крепче станет. Мы не начнем гражданскую войну. Она нам не нужна. Черенкову — нужна, да он сидит пока в Чернухине. Сидит — пусть сидит, а мы тем временем уголек выдадим на-гора для советской власти.
— В этом твоя линия? — тише спросил Сутолов.
— А если в этом, то что? — усмехнулся Вишняков. — Будешь гадать, принять ее или отказаться? Брось эти привычки, Петро. Тебе не моя линия важна, а народная. За ней следи!
— В чем народная линия?
— Может, в том, что поднимается Казаринка в раннюю рань, идет на работу и свои спины подставляет под кровлю! В том, что во все ласковые глазищи глядит на Совет и готова все принять от нас!..
Сутолов ушел, не желая признать своего поражения.
Был у Вишнякова плохонький домишко, в котором он жил один. Не домишко, скорее — полуземлянка на заштыбленном краю поселка, называемом Шараповкой — от имени какого-то Шарапова, который поселился здесь еще в Крымскую войну. Шарапов выкопал колодец, подносил обозникам, везшим ядра с Луганского литейного завода, студеную воду, устраивал ночлег на сеновале. Утомленные люди называли придорожный двор «благодатью». Отсюда еще одно название Шараповки — Благодатовка.
Когда появилась шахта, в Благодатовке-Шараповке начали селиться другие люди. Потом пробили ствол поглубже, в двух километрах выше, по Казаринскому бугру. Поселок разросся в той стороне, а на Шараповку свозили штыбы. Траву и родник забило. Шараповская сторона стала черной, похожей на пожарище. Но старые жители ее не покидали. Строились здесь и новые, чаще всего те, кому не очень хотелось мелькать перед глазами управляющего и урядника.
Пусто и сыро было в полуземлянке Вишнякова. Некому убирать, некому топить плиту, чтоб поубавить сырости. Мать и отец умерли перед началом войны от брюшного тифа. Меньший брат погиб в боях под Брестом. А старшая сестра жила в Мариуполе.
Явившись в Казаринку, Вишняков взялся за ремонт. Потом закрутился среди людей и все оставил. В последнее время не успевал даже прочистить дорожку в снегу. Прилизанные ветром сугробы поднимались до невысокой крыши, закрывая окна так, что в доме и днем держался полумрак. Вишняков являлся на час и падал на подушку в полузабытьи. А иногда не удавалось уснуть, и он ходил, сгорбившись, смалил цигарку за цигаркой, топил плиту и, казалось, собирался долго не показываться на люди.