Внимание людей утомляло. Одни смотрели с любопытством, другие — ласково, а третьи — вопросительно. Находились и такие, которым он показывался загадочным и непонятным. Они заметно оживлялись, когда Вишняков попадал в затруднительное положение. Сообщникам же на это — ноль внимания. Кузьма все так же ревел в Совете:
— В чем наша сила, что мы на подушках спим, как при мирном времени?..
Вишняков не отвечал прямо. Во всех своих речах говорил о силе, которая «зовет людей в шахту и держит Черенкова на почтительном расстоянии от Казаринки». По этим речам судили, что он рискует. От организации обороны не отказывается, но и не видит необходимости заниматься одними военными делами и приостанавливать работу шахты. Настолько ли умен, чтоб рисковать так смело? По Казаринке пошел слушок: «Зарывается Архип, метит в генералы, а не справляется и за взводного…»
Ференц Кодаи принял эти слухи за отголоски какого-то кризиса в Совете. Он позвал Вишнякова в бараки, чтобы оскандалить перед военнопленными.
— Как вы, большевики, — спросил он у только что вошедшего Вишнякова, — будете исчислять ренту с земли? Землю вы забираете у крупных владельцев. Крупные владельцы выплачивали ренту. Кто же теперь будет выплачивать ренту, если земля принадлежит народу?
Вишняков мельком посмотрел на лицо говорившего. Такое лицо, барски отглаженное, раньше бы отвернулось от шахтера. А теперь — терпит. С чего бы? Вишняков взглянул на окружавших его военнопленных. Они смотрели на него, как, бывало, невесты смотрят на будущего жениха — куда пошел да что сделал. Промахнись малость, не так повернись — и пиши пропало. Значит, до этого они говорили о нем? Подсечь норовит, враг проклятый! Где-то дознался об этой «ренте»…
С малых лет Вишняков проработал в шахте. Отец ушел из деревни в голодовку, в девяностые годы. В семье давно забылось крестьянское — не только как платят за землю, по и как ее обрабатывают. Рента, наверное, налоги. Кодаи спрашивает про налоги, а называет их позабористей, чтоб сбить председателя Совета с толку. Если налоги, то как будет поступать советская власть с налогами? Вишнякову пока неизвестны подробности о налогах. Имущих, ясное дело, надо облагать. А тех, у кого грош в кармане да вошь на аркане? Можно бы таких и оставить в покое.
— Маркс пишет о земельной ренте… — ехидно обмолвился Кодаи.
«И о Марксе слыхал, гад!» — с тоской подумал Вишняков, наблюдая, как тянутся к нему ожидающие взгляды, словно пики в кавалерийской атаке,
— не увернешься, обязательно проткнет тебя какая-нибудь, и упадешь на землю, под копыта скачущих коней, забытый и никому не нужный.
— Маркс пишет про старые порядки, — наугад ответил Вишняков.
— А как же будет при новых? — спросил Кодаи.
— Соберемся, подумаем, — уверенно ответил Вишняков. — Земля — дело не шутейное. Советская власть отдала ее крестьянам. Долго она находилась в других руках. Долго и старые порядки складывались. А ты хочешь, чтоб мы новые в один день навели. Где-где, а в крестьянском деле торопливостью не возьмешь. С умом надо ко всему подходить. Или не согласен? — спросил он, в упор посмотрев в лицо, сложенное из двух подушечек-щек, крючковатого носа и косого рта со стиснутыми синими губами.
— Когда отвергаешь старые порядки, надо отчетливо представлять себе, зачем, во имя чего, — сухо произнес Кодаи.
— Правильно! — ободрившись, что сбил надутого мадьяра с заумной «ренты», согласился Вишняков. — Мы ведь о крестьянстве. Здесь, у нас на шахте, одно, а там, гляди, засуха подкараулит или саранча налетит. Крестьянское — посложнее.
— Я говорю об общественном устройстве, а не о природе.
— Для иных природа только на карте да в кастрюле, что там сварено. А нам надо общественное устройство к земле приспосабливать.
Слева, совсем рядом, послышался тяжелый вздох.
— Тист… офицер не работайт… земля, понимаешь? Катона — работайт!
— Перед Вишняковым вырос черноглазый Янош Боноски, тыча пальцем себя в грудь.
— Верно, дорогой! — обрадовался ему Вишняков. — Солдат — он все больше крестьянин. Он работает на земле и толк в ней понимает. А тист, ваш офицер, больше понимает в войне.
— Йа, йа, хабари.
— Вот-вот, хабари! — ухмыльнулся Вишняков сходству мадьярского слова «война» со словом «взятка», которое Пшеничный произносит по-своему — «хабари». — Война — тот же грабеж, — добавил он при общем молчании.