— Походная жизнь. Что грехом считалось, в походе пропуском в рай служит.
Ел он старательно. Крошки сметал в ладонь и отправлял в рот. Вскоре ему стало жарко. Лоб покрылся испариной. Лицо побагровело. Резким движением распахнул суконный френч на шее. «Ишь, умащивается, как дома…» — недовольно подумала Катерина.
— Уж так все и переменилось? — вслух сказала она, ожидая от сотника, что он хоть осудит походную вольность, как осудил солдатчину.
— Не могу сказать, все ли… может, ничего не переменилось, а только стало заметнее. Раньше прятались с грехом, а теперь перестали. Иным охота даже похвалиться… От скуки, должно. Скука большая одолевает в походах. День, ночь едешь — нет конца пути, а за плечами собственную жизнь в мешке везешь. Она уж там застыла и скрючилась от холода и муки. А что дальше? — спросил он, выпучив глаза. — Сохранишь жизнь — будет скука дальше продолжаться. Не сохранишь — она и кончится!..
— Боитесь греха? — спросила Катерина, отодвигаясь.
— Перед носом у смерти ходим, поэтому грех не страшен.
— Не нравится — домой бы возвращались.
— Не получается домой.
— Тогда и грешите на здоровье, — сказала Катерина, и жилка насмешливо забилась у нее на шее.
Она подумала, что сотник старается вызвать к себе жалость.
— Мы, видать, тоже совестливые люди…
— Леший вас поймет, что вы за люди, — сказала Катерина, вставая из-за стола. — Песню бы спели, что ли…
— Можно, — согласился сотник и сразу же запел:
Песня была грустная. Голос звучал не сильно, но сердечно. Катерина заслушалась, разглядывая побледневшее лицо сотника. Ей понравилось, что он подчинился ей и запел. Все же мог после разговора о походной жизни и исчезновении страха перед грехом полезть проверять ее бабью недоступность. Нарочно, наверно, выпил вторую, для храбрости. А не сделал этого, не полез. Только бы повременил чуток с песней, чтоб не казалось, будто выплескивает тоску из своей души, как воду из протекающей лодки, — гремит черпачок, а вокруг синеет широкое море, загадочное и неоглядное.
Скорбные глаза, косо поднятая правая бровь изменили прежнее, лениво обмякшее лицо. Когда он смолк, Катерина похвалила:
— Ладно у вас получается.
Сотник опустил глаза, принимая похвалу. И это пришлось по душе: «Все ж не огрубел, застенчив».
— Для вас хочется поспивать, — сказал сотник, загоревшись хмельным желанием петь. — А так я не часто…
«Долго не баловал бы песнями», — все же решила Катерина, подумав, что было бы, если бы они зажили вместе.
С тех пор, как не стало Силантия и разладилось у них с Вишняковым, у Катерины нет-нет да и мелькала мысль об устройстве своей жизни. Петров захаживал, но тот все больше беспокоился, где бы отыскать затишек для выпивки. Сутолов несколько раз заглядывал — скучноват и груб к тому ж. Военнопленные заходили. Особенно часто — поляк Кодинский. Катерина и к нему приглядывалась. Поляк учтив, ласков, но чужой. Не могла она привыкнуть к тому, как он брал ее руку и тянул к губам, чтобы поцеловать. Уж лучше б прямо полез целоваться, не хитрил. Иногда, томимая ожиданием, Катерина готова была смотреть на мужиков, как смотрели ее сверстницы, молодые солдатки, — любой ко двору. С выражением страха на лице, точно боясь, чтобы ее не ударили, она, бывало, шла слушать, как играют на губной гармонике пленные. Не музыка ее звала, а что-то другое. Потом прогоняла от себя это «другое», понимая, что она не сможет, как Пашка, сойтись не любя.
Печально пропевший сотник все же вызывал любопытство. Не пришел же он к ней, чтобы пожаловаться на трудности походной жизни. А вдруг он ее любит? Тогда надо решить, как должна она поступить — отказать сразу или воздержаться. Лучше не отказывать: Архип узнает — задумается, потоскует, а там, гляди, попросится в дом…
— Для вас, — повторил сотник, закончив петь.
— Для меня чего же песни петь, не такая краля, — задорно сказала Катерина, вдруг пожелав, чтобы сотник что-нибудь сказал о ее красоте.
— Нэбо сэбэ нэ бачыть, якэ воно гарнэ.
— Ой, небо! — воскликнула Катерина, краснея от удовольствия. — Такое придумаете!
— Побей меня бог! — сказал сотник, приложив руку к груди.
Катерина опустила голову.
— Так и загордиться можно, — сказала она.
— Красыва, гарна молодыця…
— Жизнь походная, как вы говорили, чему только не научит, — строгостью решила она остановить сотника. — Небось своя гарна молодица дожидается вас дома.