— Нема дома молодыци…
«А ведь сказать дальше может: „Иди ко мне в жены…“» — холодея, подумала Катерина.
К этому она не была готова. Растерявшись, почему-то стала вспоминать, как было первый раз с Силантием… Начиналось лето. В безлунные ночи некуда податься. Архип уехал, ничего не сказав. Никто не приходит, никому не нужна. И вдруг поздним вечером, когда шахтеров ожидают со смены, встретилась в переулке с Силантием. Он был под хмелем и потому смело сказал «Люблю тебя, Катька. Решу себя жизни, если не пойдешь за меня». От него несло самогонным перегаром, горьким мужским потом и табаком. Катерина хотела бежать, но что-то не давало ей сдвинуться с места. Силантий обхватил ее за плечи сильными руками и повел за околицу. Она могла бы оттолкнуть, побить его. А сил не было. В ушах что-то звенело, безумно колотилось сердце, а внезапно овладевшая ею мысль о неизбежном отобрала последние силы. Она только потом била его со страшной злостью, била тупо и отчаянно, плача от ужаса и отвращения.
«Слава богу, сотник не очень настойчив», — вздрогнула Катерина от мысли о том, что могло повториться. Спросила о Вишнякове, пытаясь защититься одним его именем.
— С Вишняковым я служил в одной дивизии, даже в одном полку, — ответил сотник послушно и тем успокаивая Катерину. — Знаю его. В одной атаке на Западном фронте ранило нас. Теперь нам в одну атаку не ходить, а обязательно в разные…
— Что ж это вас развело?
— Большевик он.
— Черт, что ли? — спросила Катерина, возвращаясь к столу. — Тоже человек.
— Другого направления. Христопродавец, туды его!..
— Но-но, потише! — строго остановила Катерина.
— Не могу я про него спокойно!
— Не поделили что?
— Разные мы! — буркнул сотник, тяжело поднимая голову. — На землю смотрим по-разному. Ему земля — всем, кому хочешь, раздай, а мне — своим потом пахнет.
— Все вы одинаковы, — сказала Катерина, заметив, что сотник еще больше захмелел. — Всем вам, чертям, всыпать бы да разогнать по домам, чтоб не шатались по чужим хатам.
— Нет, никак этому не быть! — протестующе замахал рукой сотник. — Земля… каждый считает, где чья земля…
— Досчитаетесь, пока и сажени не достанется.
— Это верно… Но чего примерно нам надо? Полковник Чирва сказал: всих кацапив, жыдив, жукив — до ногтя, и станем делить миж своими. Таврия — степь, Слобожанщина — степь, Катеринославщина — степь! Земли для нашего дядька — море! Бери, сей, обрастай богатством! Свий чоловик, свои люди!..
Катерина скучающе зевнула. Это хорошо, что, озлившись на Вишнякова, он позабыл про нее. Но насчет земли она уже слышала. Все ее делили, будто только и радости, что поделить ее между своими. А для того, чтобы установить, где свои и где чужие, кому отдавать, а кому брать землю, — надо стукнуться войсками. В одних будет Вишняков, в других — ее двоюродный брат Семен Павелко, в третьих — этот певучий сотник. Те, которые, победят, те и «свои».
— От чужих-то как землю очищать, саблями? — спросила она, наивно заглядывая ему в лицо.
— Иначе нельзя.
— Обовшивеете и пропадете на войне, — равнодушно сказала Катерина.
Она с досадой подумала, что никакой разницы не было между ним и Архипом. Что один истовый, что другой. Только Архип роднее.
— А мы постараемся, — сказал сотник, пытаясь подняться, но, пошатнувшись, снова сел. — Справимся до весны, не позже…
— Больно велика свара завелась, чтоб до весны успели.
— Надо до весны! — стукнул кулаком по столу сотник.
— Или приказ есть такой? — спросила Катерина, вспомнив о просьбе Вишнякова.
Разгладив усы, сотник вприщур посмотрел на Катерину.
— У нас все есть, что надо!
Он до хруста сжал кулаки, изменяясь в лице.
— Что же у вас есть? — спросила Катерина.
В одну минуту исчез прежний неторопливый и степенный человек, которого она слушала с приятным беспокойством, потому что он говорил о ее красоте, и появился другой, с неподвижным, окостеневшим лицом.
— Вам не надо знать, — махнул он рукой.
— А может, и нужно, — начала настаивать Катерина, желая теперь непременно выполнить просьбу Вишнякова. — Женщина я одинокая, безмужняя, мне надо знать, кто и когда сымет солдатские сапоги, чтоб для него другую, домашнюю обувку приготовить.
— Вам очередь не придется занимать, — опять попытался заговорить сотник о ее красоте.
Но это уже не подействовало.
— А может, я об ком-то одном думаю…
Сотник встал.