— Мать не велит.
Арина, занятая молитвой, не слышала их. Паргин поднял голову, повел бровью — иди потихоньку. Миха мигом выскользнул за дверь. Арина повернулась, когда из открытой двери потянуло холодом и зимним паром.
— Опять подался? — спросила она устало, не отойдя еще от разговоров с богом.
— Чего ему, ноги быстрые, — с ласковой усмешкой сказал Паргин. — На смену вот зовут.
— Зовут, да не платят.
— Ничего, Миха, слышала, говорил про получку.
— На бумаге пишут. Печатку Фофа увез…
— Сама называла Архипа заместо Фофы. Он и без печатки сможет.
Взяв в котомку несколько вареных картошек, кусок хлеба и соль, Паргин вышел.
В нарядной шумели:
Разведка неспроста — жди скоро гостя.
— Пироги бабам пора заказывать. Сказывали, Черенков пироги любит.
— Узнаешь еще, что он любит.
— Не пугай! Тоже не больно храбрый, если без разведки боится пожаловать.
— Военный человек без разведки не ходит. Привычка такая. А у нас, как при мирном времени, тишина.
— Вишняков все надеется…
— На кого надеется?
— На бога. Не зря его Арина-богомолка крикнула в Совет.
— А тебе работу бы оставить, в степь выйти — Черенкова выглядывать?
— В засаде оно лучше, чем в забое…
Паргин молча прошел к наклонному стволу. Черт-те как оно с этим Вишняковым? Умен будто. Но чудно, что настаивает на добыче, а про войну будто и не думает.
Со ствола повеяло знакомым запахом прели и сырости. В глубине хлюпала вода. «Страшнее есаула эта проклятая вода», — подумал Паргин, зашагав вниз вдоль полозьев, по которым поднимали из шахты ящики с углем. Фофа жалел денег на новые насосы, а старые никуда не годились. Миха что-то рассказывал, будто Лиликов пленного Франца уговорил смастерить новый насос. Но кто же согласится — без денег? Чудно все же с этой новой властью — денег не предвидится, а все работают. Считают добычу, в забоях подметают, топоры и канаты таскают из своего дома, — ничего не поймешь, где свое, а где чужое. В шахте по три смены сидят и не жалуются. Раньше бы бастовали.
Наклонный ствол — длинный, саженей триста. Паргин шел по нему уверенно, зная каждую выбоину. Думать — вольно: ни шума, ни крика, только хлюпает вода. Чем дальше, тем все больше сырости. Паргин иногда поднимал лампу и оглядывал кровлю: никогда так высоко не поднималась вода в стволе. «Водоносная жила где-то объявилась», — решил Паргин, чувствуя, как падают капли на лицо и на плечи.
Внезапно перешел на другое: «Коню хлеб отдам… Ему-то не у кого выпросить… только у хозяина…» Как это в жизни бывает — один человек, и никого у него, ни отца, ни матери, ни жены, ни товарища. Все чужие и все поругивают — не туда пошел, не то сделал или чужого прихватил. А все ведь одинаково есть хотят, одинаково спят и одинаково умирают. Арину бог успокаивает — равные все перед богом, все встанут в ряд на одном суде. Но опять же — суд. А зачем суд?..
Вишняков желает сделать лучше для людей. А Черенков карать за это собирается. Значит, придется схлестнуться…
Паргин неотвратимо приходил к тому выводу, что война неизбежна. Он и заспешил вниз по стволу, как будто торопясь провести в шахте еще несколько часов, пока война не началась.
Конюшня была в сорока саженях от шахтного двора. В выдолбленной глубокой «печи» за решетчатой огорожей стояли его Керим и Дубок. Керим попал в шахту от татар, поэтому и имя получил такое. А Дубок был куплен на ярмарке, у какого-то Дубова, поставщика коней для шахтовладельцев. Оба — старые, по двадцати годов, не меньше. Росту низкого, как и положено для шахты. Уши — мохнатые, подвижные — чуткие ко всему происходящему в темной, глухой глубине.
Паргин открыл засов решетки. Кони тихо заржали.
— Давай, давай поздороваемся, — отозвался Паргин, как всегда. — Давно не встречались…
Керим посмотрел на него темными запавшими глазами, поднял морду, трепеща теплыми ноздрями. Дубок затрясся всем телом, довольный, наверно, что Паргин пришел и с его приходом кончилось затянувшееся одиночество. Он почувствовал, что хозяин чем-то обеспокоен, будет долго возиться в шахтном деннике: подойдет к кормушке, посмотрит, цела ли солома, слегка притрушенная сенцом, проверит его и Керима от челки до копыт, а потом возьмет скребок и счистит с боков грязь, приговаривая о тесноте в штреках, о непорядках на поверхности и в своей жизни. Дубку это нравилось: он любил, когда Паргин что-то делал в загороди, разговаривая при этом. Керим относился к этому иначе: он сердито грыз борт кормушки и недовольно фыркал.
Оба, вздохнув тяжело и мягко, наставили уши, ожидая, что произойдет дальше.