Увлекшись раздумьями, он перестал беспокоиться об опасности. Издали был виден свет в штейгерском доме. «Там, должно быть, Совет и брат Петр…»
— Давно не виделись… — с ненавистью прошептал Гришка.
Ему вспомнилось, как месяц назад, на побывке, говорил с отцом о Петре.
— Зря ты на него зло вообразил, — сказал отец. — И он на тебя такое же… А что получится? До крови может дойти.
— Иначе и быть не может, батя.
— Зачем вам такое?
— Не признает он во мне человека. Понимаешь, говорит: холуй ты, а не человек. Все холуи скверны, потому что приспособлены к угождению. А я горбом и кровью заработал себе прапорщика. Не имеет права ругать меня холуем!
— То ить люди любят обзывать, — тихо сказал отец. — Все от злости. Бывает — от добра. Нас-то по-уличному как называют? «Каратели». А почему?.. Длинная это история, но уж так зашло — нельзя не рассказать. Тетка твоя Глашка, которая у нас жила до самой смерти, сильно провинилась перед богом и родителями: без венчания сошлась с Матвеем Гривастым. Матвей вскорости на всех нас сильное зло заимел: не отдали мы ему Глашкиной десятины за Лысой горой. Хвалился поджечь. А я, помню, сказал ему прилюдно: «Гляди, Матвей, покарает тебя бог за все грехи. Глашку, неразумную, сманул, теперь нам грозишься — обязательно покарает». А тут на другой день гроза случилась — и молнией его…
— Известно это, батя, — перебил Гришка. — К чему ведешь?
— А ведь покарал, выходит, его господь. А мы стали «карателями». Скажи, справедливо?
— А мне быть холуем справедливо? — вскричал Гришка.
— Походишь… И ты — при жизни, и — Петро.
— Нет, батя, по другой линии оно еще пошло — Петрова судьба откололась от нашей. Смутное время началось, а он, не нажив чинов при старой власти, норовит подзаработать их у новой. И получилось так: мне быть — Петру не быть, ему быть — мне со свету уходить.
Смаргивая слезы, старик изумленно, со страхом глядел на сына. Молча отвернулся и пошел, вобрав голову в плечи. А что он мог сказать в ответ?
Гришка бросил вспоминать, вернувшись к делу. Прижимаясь к кустам, он двинул к сараю, где варта держала коней. Надо подойти незамеченным, продрать дыру в крыше, влезть, найти седло и выскочить на коне из дверей. Все ведь известно о постах и хозяйстве этой варты, как и других варт и куреней, расположившихся постоем вдоль границы Области Войска Донского. Черепков показывал карту, полученную из Новочеркасска, с подробными пометками, где и как размещались части Украинской республики. К карте придана бумага: «В столкновения не вступать». Но какое же это «столкновение» — увести коня? Судя по всему, у Каледина и Рады — все общее…
Гришка быстро пошел. Отсутствие часовых придавало ему уверенности. «Тоже воинство, — подумал он о враге, — наелось вареников и почивает…»
Приблизившись к сараю, он все же внимательно огляделся. Только после этого продвинулся вдоль стены. Никого. Постоял несколько минут, прислушиваясь. Глухо и сладко билось сердце: Гришке нравились даже самые малые рискованные затеи. Ожидание опасности превращалось в самые значительные минуты его жизни. Хоть и невелико счастье стать конокрадом, но ведь не ради выгодной перепродажи…
Гришка заглянул во двор — пусто.
Вартовых не видно. А нет ли шахтерских постов? Не видно…
Он решил перебраться к воротам сарая.
Стараясь не скрипеть сапогами, скользил на них по снегу, как на лыжах. Где-то на половине забавного пути покосился на жилой дом с темными окнами. В этом, наверно, жил сам сотник: для всей варты он слишком мал. Она могла расквартироваться в соседнем, который побольше и выходит на улицу пятью окнами. В этом малом доме — тишина. «Спит пан — дерьмовый жупан», — с улыбкой подумал Гришка и совсем осмелел. Он подошел к воротам. Обнаружив, что они не заперты, отодвинул засов, не испугавшись его скрипа. Вошел в сарай. Тяжелый дух конского помета ударил в ноздри. По глухому сопению и топоту Гришка определил места загородок. Добрался на ощупь к одной из них. Под рукой вздрогнула покрытая гладкой шерстью кожа. Есть. Теперь где-то у входа надо искать седло.