— Ты-то чему радуешься?
— Так, интересно.
— Мне вон торговлю запретили…
— Какое такое право они имеют запретить твою торговлю? — опять оживленно заговорил Пашка. — Людям надо — продавай. А почему следует запрещать то, что людям надо?
— Не знаю…
Филя слушал рассуждения Пашки, не теряя из виду дороги — не появится ли на ней кто? Окраинные хаты Казаринки остались позади. Впереди была чуть заметная полоса санного пути и необъятно широкая заснеженная степь. «К Громкам не пойду, чего там делать, — решил Филя. — Еще с версту потопаем — там поворот на Чернухино. Схожу к Надежде, у нее неделю побуду, пока позабудется этот проклятый Гришка…»
— Ничего у них не получится с этой властью, — не умолкал Пашка. — Люди — они все за такую власть, чтоб им не мешала. А потом — финансы. Нет ни одного человека, кто бы их умел считать. Забавно, конечно, глядеть, как Вишняков кабак запрещает. У забавы век короток. А дальше как? Да, может, от кабака тебе, дураку, прибыль была бы? Тут государственный ум нужен!
Филя настороженно опустил голову. «И эта балда про доход от кабака говорит. Значит, слышал где-то такой разговор…»
— Тебе-то никакая власть не помешает до баб ходить, — сказал он зло, чтобы остановить Пашку.
— О финансах не хочешь говорить, давай о бабах, — засмеялся Пашка. — Ты тож не святой: по Надежде мы будто свояки…
— С Надеждой у меня коммерция.
— Знаем мы эту коммерцию!
«Вот ведь прицепился!» — подумал Филя, стараясь не пропустить поворот к неглубокой балке, где проходила дорога на Чернухино.
— А она, гляди, с Черенковым милуется, — не унимался Пашка. — Явишься, а новый полюбовничек тебя в холодную!
— Плетешь глупое! — отмахнулся Филя.
Он презирал его, как все деловые люди, за болтливость и леность, за то, что Пашка держался независимо и старался доказать перед ним свое превосходство.
— Гляди, выручать некому!
— Нужен ты мне! — зло произнес Филя и повернул в сторону.
— Привет передавай! — крикнул вдогонку Пашка.
«Кобель шелудивый!..» — любовал Филя, бредя по снежной целине, не выбирая дороги, лишь бы поскорее удалиться от Пашки,
А Пашка был рад — немного развеселился с Филей. Калиста Ивановна нагнала на него тоску. Никогда он не допускал, чтоб его неволили. А эта как-то сумела принудить ходить к ней, когда и не хотелось, выслушивать всякую ерунду о совместной жизни. Нашла время тешиться мечтами о совместной жизни. Или и вправду на Фофу потеряла надежду? Не может быть… Фофа где-то недалеко, он еще вернется…
Распахнув жаркую шинельку, Пашка размашисто шагал к станции. Тишина его успокаивала. В дневное время никто не потревожит. Можно будет поспать. А вечером в Казаринку он не вернется — хватит Калистиных вздохов, — а махнет к путевому мастеру на «тридцатую версту», к его дочке Стеше. Давно бы пора с ней любовь закрутить! Хороша! Стройная, гибкая, под глазом родинка, будто нарочно поставленная, чтобы придать ее чистому лицу выражение смутной тревоги. Строга, правда, даже сердитая. Кто ж на той «тридцатой версте» научит ее доброте: один дом, как одичавший гусь, на безлюдном лугу, за дверь вышел — иди с зайцами хороводы води, не с кем словом перекинуться.
Сам мастер, Трофим Земной, подчиняется Громкам, можно ему и приказать, что надо. Какого лешего с ним церемониться? Совета он не признает. Можно в крайнем случае припугнуть комиссарской властью, если станет мешать ухаживать за Стешей. А Стеша военнопленным одежки стирает, один раз в неделю отправляется с постиранным в Казаринку. Можно пару раз пройтись с ней. В пути и договориться о дальнейшем…
Пашке нравилось строить подобные планы. При этом он чувствовал такое беспокойство, как охотник при сборах на тягу. Обычно ленивая его мысль, способная шевелиться только во время разговора, когда надо было думать, как ловчее поразить своего собеседника, становилась острее. Он мог в таких случаях даже что-то придумывать по порядку: я ей то, а она мне то… нет, не годится, я ей это, тогда что она скажет?.. Ничего дурного в таких рассуждениях он не находил, так как всякому новому увлечению отдавался самозабвенно, радостно, словно все у него начиналось вновь, верно и прочно.
— Дела, — ухмыльнулся Пашка, считая, что насчет Стеши он решил все как надо.
Неезженая дорога упиралась в ограду станционной территории. За оградой — укрытая подушкой снега одинокая скамья для пассажиров. Никто теперь не садится на эту скамью: нет ни пассажиров, ни поездов…
Станция была пуста. Начальник вторую неделю не показывался: сбежал, наверно, в Штеровку, к родичам. Стрелки наглухо переведены на первый путь — следуй на Громки и дальше, куда тебя черти несут в это смутное время.