Месть любит испорченных. А у этих какая же месть? Отчаянье и усталость, раздражение доведенных до сумасшествия. Они приходили в себя и старались не вспоминать, что было перед этим.
Теперь произошло что-то другое. Петров оказался в одиночестве. На него, поднявшего топор, смотрели осуждающе. Употребленное им слово «татарва» обернулось против него же самого. Все ведь знали, что для Черенкова одинаковы и «татарва», и «кацапня», и китайцы, и хохлы, и турки, для него важно, поддерживаешь ли ты Совет или идешь против него. Ворвется в поселок, одинаково не пожалеет ни Петровых, ни Алимовых детей.
Петров оглянулся, ища поддержки. Открыл было рот, чтобы сказать что-то в свою защиту. Вдруг осекся, утер лицо рукавом и отошел в сторону, боком, приниженно, как, случалось, уходили обманувшие артель шахтеры.
— Слушайте меня, товарищи, — произнес в морозной тишине Лиликов. — Есаул Черенков ходит со своим отрядом недалеко. Выпустил Каледин волка. Бродит он вокруг Казаринки. Пока, однако, идти на нас не решается. Клацает губами, а все ж страшновато. Гришку Сутолова направил — погляди-де, понюхай. Всем известно, что сталось с Гришкой… Нам пока можно работать. Петров тут лишнее говорил. Воду из шахты качнули. Спасибо скажем мастеру товарищу Копленигову. Молодец! И другие люди не загинают бузу, а работают, как честные пролетарии. Мы не на Фофу и не на Продуголь работаем. Мы работаем для себя, для народа, на советскую власть!..
Шахтеры, притопывая застывшими ногами, слушали не перебивая. Лица их стали торжественными, когда Лиликов выкрикнул последние слова. Приятно было слышать о том, что они работают не на хозяина, а на себя, на свою власть. Никто не посчитал нужным спорить, а как же власть будет расплачиваться, когда выдаст получку. Долго держалась тишина. Алимов первый сдвинулся с места и побрел к стволовому дому. Снег скрипел у него под ногами. За Алимовым пошел Паргин. Потом и вся черно-спецовочная, пахнущая потом и соленой шахтной водой толпа потекла в широко растворенные двери, глухо переговариваясь:
— Они все, Петровы, вздорные. Отец его завсегда зачинщиком драк был…
— Лиликов мастак бить, свалил какого жилистого!
— Допек! Я те скажу: который допечет — на него страх как удар падает!
— А полячок, пся его мать, отчаянный. Петров мог его очень просто зацепить под горлянку.
— Беда с этим Черенковым, ходит, стращает, спать не дает. А ведь чего-то боится!
— Вишь, варта тож против него. Сотник-то Гришку ухлопал. Теперь известно, Черепкову и с вартой воевать. А там еще, говорили, красногвардейские отряды на Дебальцевский узел в поездах едут. У Пономарева тож, рассказывают, собраны немалые силы… И Черенков — не дурак!
— А что новая власть его не изловит и не повесит?
— Не до него, значит!
В глухой говор идущих ворвался звонкий голос стволовой Алены:
— Чего, словно овцы, бредете? Не напирай!
Высокая, с мужика ростом, она оттолкнула передних.
— Паргина не обижай, Алена, — вскричал Кузьма, — его и так жена забила, замолила!
— Не напирай! Всех все равно не пущу!
— Паргина, говорю, не обижай!
— Что тебе Паргин? Сам про себя говори! — отозвался впереди Паргин.
— А мне все равно битому быть: Алена не ждет от меня пользы.
— Дождешься от вас!.. Не напирай, говорю!
— Прошу, пани Алена!..
— Пан Кодинский — маломестский пан. Штепан — Прага, Злата Прага, Алена!..
— Да не лезь, морда твоя лопни! Я из вас, панов, живо мужиков поделаю!
— А может, ему хочется этого!
— С Черенковым тебя послать воевать!
— Черенков потому и боится наступать на Казаринку, что про Алену прослышал!
Всем было забавно толкаться возле рослой и сильной стволовой. Алена была озорной, отвечала на всякие шутки, — это нравилось. Плечистая, с сизым румянцем на щеках, оживленная и крикливая, она больше всего нужна была на этом пороге в шахтное подземелье, куда хочется опускаться, не думая об опасности адской тяжести еще не начавшейся смены.
18
К вечеру небо опять затянулось серыми облаками. Пошел мелкий снег. Падал он медленно, сгущая мрак. Казалось, вечер сыплется на Казаринку, укутывая ее снежным туманом, обороняя от всяких неожиданностей.