Сутолов не ответил. Он впился взглядом в серо-синее лицо Григория и теперь явственно припомнил его в шинели с желтополосыми погонами подпрапорщика, с широко открытыми коричневатыми глазами, машущего руками и доказывающего свою правоту. От него пахло тогда махоркой, свежими ремнями и еще чем-то больничным, как тогда пахло от всякого, кто недавно вернулся с фронта и прошел «вошебойку».
— Будем ли читать о вечных муках грешников? — шепотом спросила Арина.
Сутолов не слышал, о чем она спрашивала. Он еще вспомнил, как стоял Григорий в строю измайловцев перед воротами Путиловского завода. Грудь колесом, глаза круглые, губы плотно сжаты, — жизнь окружающая ему нипочем. А возле ворот старичок в очках в жестяной оправе кричит: «Солдатики, братушки, против кого идете? У меня трое сыновей полегло на фронте! Может, которого из вас они грудью своей защитили! Царя вам надо? Не будет царя!» Григорий и глазом не ведет на старичка. Он смотрит на сухолицего штабс-капитана и ждет команды, он может и выстрелить в старичка, до того худого и истощенного, что нечего и похоронить.
— «Вечное благодарение в муках почивших» буду читать, — сказала Арина и завела нараспев: — «Господи, воззри на сына своего, на его стать посечену, прими покаянную душу его…»
Сутулов не понимал смысла того, что читала Арина. Он закрыл глаза, не желая видеть мертвого, свечу, коптящую слабым огоньком в холодном сарае, и застывшие большие руки. От Григория-подпрапорщика, спесивого и грубого, ему хотелось мысленно вернуться к тем тихим дням, когда Голые Пруды не голодали, по лугам ходили сытые коровы и вспыхивали веселые пастушьи костры. С Григорием они тогда жили в дружбе, вместе обжигали палки над дымными кострами и «делили пазухи», набитые ворованными яблоками. Григорий без опаски, что его кто-то треснет по губам за это проклятое «в» вместо «л», говорил, раскладывая: «Твои ябвоки… мои ябвоки…» Под носом у него блестело, а брови хозяйственно хмурились, будто было так важно, чтоб обязательно — поровну.
«Теперь вот не поделили…» — подумал Петр, впервые почувствовав давящую боль утраты.
Однако тут же испугался своей слабости и сказал басовито:
— Гроб кто сделал?
— Мужик мой… «Господи, матерь пречистая…»
— Хватит молиться, дело ясное.
Он еще в тот раз, когда приходил с Аверкием к сараю, заметил во дворе длинные сани, на которых обычно поселковые возили уголь со склада. Теперь вышел во двор, чтобы проверить, стоят ли они до сих пор. Втянул сани в сарай и, не глядя на Арину, перетащил гроб с телом Григория с лавки на удлиненную раму саней. Подобрал валявшийся в углу забойщицкий обушок — рыть могилу.
— Сам свезу, — сказал он Арине. — За мной не ходи.
— А крест? Нет иного пути для души, кроме крестного, — сказала Арина.
— Помолчи уж! — зло прохрипел Сутолов и потянул сани с покойником из сарая.
Сани взвизгнули полозьями по густо рассыпанному углю. Этот звук переворачивал душу. Сутолов облегченно вздохнул, когда полозья стали на снег и легко заскользили к воротам. На спуске с маленького бугорка гроб толкнул его в ноги. Сутолов споткнулся, но устоял. Вытерев рукавом пот, сжал веревку и, не оглядываясь, потянул сани дальше.
Теперь он уже ни о чем не думал, ничего не вспоминал. Он тянул, убыстряя шаг и ступая чаще, чтоб уйти от гроба.
Арина отстала, крестясь и всхлипывая. Вскоре перестала видеться сгорбленная, наклоненная вперед фигура. Мгла и снег скрыли и Сутолова и сани с печальным грузом. Они ушли на выгон, за которым в версте, на небольшом пригорке, было кладбище.
Арина тихо побрела домой, прислушиваясь, не начал ли Сутолов долбить мерзлую землю, чтоб похоронить брата.
— «Господи, не покарай искупившего грехи свои муками телесными…»
Все происшедшее смутило ее: не верилось, что так могли умирать люди. Боязно было вспомнить, как живой брат укладывал мертвого на угольные сани без отпевания. Страшно было думать о холодной земле, о мерзлых комьях, смешанных со снегом, которые будет кидать брат на брата.
Вернувшись, она устало посмотрела на Миху, обняла его и тихо заплакала, почувствовав жалость к нему, к себе, ко всем людям, которым судьба повелит увидеть то, что увидела она.
19
Приоткрыв дверь, сотник Коваленко следил за тем, как Сутолов вывозил на санках покойника. Выйти он боялся: неизвестно, как отнесется к нему брат убитого. Чужие люди осудили, а этот и подавно. Была вражда между Сутоловыми, но смерть могла отвести ее прочь — брат явился хоронить брата. Может, он забыл о вражде: своих тяжко отдирать от сердца. Может, потерял рассудок от горя и не остановится перед тем, чтоб отомстить стрелку. Лучше подождать, пока все закончится.