— Ты про шо? — со сдержанной осторожностью спросил Пшеничный.
— По моему разумению — всех надо помелом! Оставишь из жалости одну мышиную нору — из нее живо мышата расползутся по всем закутам… Расплод вредной мысли для нас опасен. Про это надо думать.
— Що ж ты, шаблюками всих — на капусту?
— Один раз руки помараешь, зато потом в спокое будет находиться власть. Будет тоже прорублена дорога к другим странам.
— На гострых шаблюках думаешь носыть правду? А на гострому хоть хто довго нэ всыдыть.
— Мне это понятно не хуже твоего! Перед лицом войны надо быть осмотрительнее!
— Знаем.
— Девка мчится на гулянку, хоть мать и боится, что ей пузо натопчут. Все, милок, движется своими путями. Окромя войны за мировую революцию, я ничего в дальнейшем не вижу.
— Вишняков нэ тилькы вийну бачыть.
— Архип Вишняков действует непонятно.
— Ты б ему сказав про цэ.
— Я пока тебе говорю. А нужно будет — и перед ним не смолчу!
— А мэни ты говорыш, щоб я з тобою згодывся? — спросил Пшеничный, колюче уставившись на Сутолова.
— Не тебе, самому себе говорю!
— Сиешь все чэрэз свое сыто. Тилькы гарна титка нэ вси высивкы свиням отдае, а шось и в хлиб кыдаэ.
— Вы, хохлы, все сказочники. В жизни не бывает, как в сказках. В жизни драка есть драка, некогда возиться с ситом…
Пшеничный перестал его слушать. Он не видел пользы в том, что Сутолов затеет свару в Совете. Станет пугать близкой войной за мировую революцию — много ли в этом мудрого? Вот они сидят на Лесной, здесь и без разговоров про военную опасность она может появиться каждую минуту. Все шахтерские поселки Донбасса в таком же положении, как и Казаринка. Он подошел к окну, ладонью стал протаивать наморозь, чтоб взглянуть в степь. Узкие полосы проталин открыли ему мчащихся в направлении станции всадников. Передний, на сером коне, сидел, прижав локти к груди. А за ним — еще четверо, в шинелях и башлыках, размахивали руками.
— Казаки! — отпрянув от окна, сказал Пшеничный, Сутолов бросился к окну.
— Черенков… — сказал он тихо. — Христом-богом молю, товарищ, дай мне с ним посчитаться!..
Сутолов повернулся к Пшеничному. Рука судорожно потянулась к карабину.
— Нэ спишы!.. — попросил Пшеничный.
С пятью хорошо вооруженными казаками справиться трудно. Сражаться в открытую — мало надежды на успех. Заметили ли они коней, стоящих возле торцовой стенки? Если заметили, нечего сидеть в доме, надо выскакивать на перрон и бить по казакам, пока они не спешились.
Сутолов отступил на шаг от окна, намереваясь высадить стекло.
— Постой! — крикнул ему Пшеничный, — Из нагана мени далэко! Я — за угол, а ты — з викна!..
Он выскочил из двери и побежал влево, где стояли кони: казаки, кажется, подъезжали к Лесной с той стороны.
— От и поговорылы про войну… — бормотал он, перепрыгивая через сугробы.
Внезапно до его слуха донесся выстрел. Пшеничный заторопился еще больше. Подскочив к углу станционного здания, он осторожно выглянул. Никого не увидев, он продвинулся вдоль стены. Выстрел повторился. По звуку Пшеничный угадал, что стрелял Сутолов. Ответных выстрелов не последовало. Это еще ничего не значило, казаки могли поскакать стороной, чтоб уйти от прицельного огня.
Пшеничный добрался до угла станционного дома. Взору его открылась степь и удаляющиеся от станции пятеро всадников. Конники уходили в направлении Косого шурфа.
Пшеничный бросился обратно.
На перроне он поймал рвущегося в погоню Сутолова.
— Стой, мать твою!.. — пригрозил он ему наганом. — Ще успиеш вмерты!..
— Бегут же, соб-баки!..
— Стой, говорю!..
Сутолов вдруг обмяк, подчинившись настойчивости Пшеничного.
— Ну и что дальше? — глухо спросил он.
— Пидождэм трошки… А можэ, воны и нэ вернуться? Такый вин и е, Черенков — богуе, покы в него нэ стриляють.
— Эх ты, богует! — со стоном произнес Сутолов. — Упустили гада!.. И я промахнулся…
Лиликов шел к Косому шурфу напрямик, минуя дом путевого мастера. Подумал было зайти проверить, не задержался ли там Дитрих, потом решил, что заходить ни к чему, Дитрих наверняка ушел. Ночная встреча его перепугала. Если и явится снова к Трофиму Земному, то только после того, как убедится, что его не ищут. «Что-то его здесь держит?» Лиликов покачал головой, вспомнив, как Дитрих говорил о труде управляющих. Умен. Готов все косточки прощупать, лишь бы знать, крепки ли руки, взявшие у него богатство…
Хорошо возле Косого шурфа. Там, где тянулась железнодорожная колея, выходили пласты песчаника. На выходах камня причудливо, как белые воротники, держались сугробы. А внизу, в глубокой балке, темнела вязовая роща. Защищенная от степных ветров, она буйно разрослась и даже издали была заметна молодо покачивающимися, гибкими верхушками.